Поздний ребенок
Шрифт:
Он заходил каждый день. По вечерам, когда дома была Людмила. У себя, на втором этаже, он все время теперь был в таком виде, будто собирался на концерт или в театр: а вдруг мы за ним прибежим?
Дядя Леня был всего лишь зубным врачом, но мы делали то, что советовал он.
— Да-а… Транспортировка инфарктников? — рассуждал он, засунув в рот пластмассовые дужки очков. — Это слишком серьезно. Нельзя рисковать.
— Если б у вас было что-то серьезное, — объяснял потом отцу Иван, -вас бы сразу же отвезли в больницу. Все познается в сравнении! Знаете ли вы хоть одного инфарктника, которого
— Убедительно, — говорил отец. И напевал из «Сомнения» Глинки: -Усни, беспокойное сердце!..
— Правильно, — соглашался Иван. — Повернитесь на правый бок и усните. Благо вам теперь можно ворочаться. Сон — лекарство номер один!
Профессор советовал:
— Надо сказать ему, что это инфаркт. Тогда мобилизуются нервы, он устремит себя на борьбу!
Профессор был стар, но отстаивал новые методы.
— Видите ли… — рассуждал дядя Леня, когда профессор ушел.
– Человеку свойственно верить в лучшее. И надеяться… Есть точка зрения, что и о самых ужасных недугах следует сообщать. Но ведь даже врачи забывают о симптомах страшной болезни, когда сами ею заболевают. Мы всегда оставляем место надежде. Не хочется верить в худшее. Так зачем сообщать7.. Нужны положительные эмоции!
— Все познается в сравнении! — объяснял позже отцу Иван. — Хоть от кого-нибудь из ваших знакомых-инфарктников разве скрывали диагноз? Нет, не скрывали? Вот видите. Новые методы побеждают! И для вас бы не сделали исключения. Значит, нет никакого инфаркта. Обидно, конечно, болеть не самым серьезным образом. Но что тут поделаешь? Просто спазмы сосудов… На всякий случай вас выдерживают в постели. Верней сказать, на диване!
— Да-да… Я понимаю, — соглашался отец.
В присутствии дяди Лени Иван и Людмила всегда оказывались в разных концах комнаты. И вроде бы не замечали друг друга. Они не сговаривались, так само собой получалось.
В день отъезда, уже на вокзале, Иван сказал Людмиле:
— Писать буду регулярно. Но коротко! На бумаге все как-то не так получается… Но ты не считайся с этим — пиши подлиннее! Ведь вы тут все вместе, а я буду один… — Потом повернулся ко мне. — Тебе, Ленька, буду писать отдельно. И ты мне пиши почаще: о доме, о школе, об отце, конечно. Сам понимаешь! И о Людмиле. Это все меня особенно интересует… И постарайся переселить нас с Людмилой поближе к вашему дому.
Людмиле хотелось по привычке сказать, что Иван обращается не по адресу, что я не смогу, не сумею: ребенок! Я чувствовал, что она хотела это сказать, но не сказала. Вообще с приходом Ивана я в глазах всех домашних вдруг повзрослел. Он разговаривал со мною, как с равным, и все ему начали подражать.
— Значит, постарайся переселить, — повторил Иван. — Иначе я останусь холостяком!
Людмила утвердительно кивнула: да, мол, останешься.
Иван уехал.
Дней через десять пришли два первых письма: «Людмиле Нечаевой (лично)», «Леониду Нечаеву (лично)». Иван писал, как устроился, как начал работать, В письме, адресованном мне, на отдельном листке он обещал отцу, что научит его играть в теннис и волейбол.
В тот же день я послал ответ. Иван просил меня писать о доме, о школе, об отце, о Людмиле.
Потом сел и переписал. Но все равно на бумаге получается как-то не так… Иван абсолютно прав!
"Дорогой Иван! Твое письмо получил. Расскажу обо всем по порядку.
Сперва об отце. Ему уже разрешили садиться. Он мне сказал: «Никогда не представлял себе раньше, что это так здорово, так приятно: просто сидеть на диване. Как будто начинаю жить заново!» Как только мама чуть-чуть нахмурится, он сразу поет: «О братья, довольно печали!» Он вообще теперь больше всего поет не из опер, а из этой самой Девятой симфонии. Значит, думаю, поправляется.
Вчера к нему товарищи приходили с работы. Трое с цветами. Цветы отцу принесли, но как Людмилу увидели, так сразу ей передали. И весь вечер возле нее вертелись, как будто забыли, зачем пришли. Сперва сказали: «На пять минут! Не будем его утомлять!..», — а просидели до позднего вечера.
«Ну, — говорят, — иметь такую дочь и болеть — просто стыдно! Иметь такую дочь и не выздороветь — невозможно!..»
Потом дядя Леня пришел. И сказал: «Видите ли, ему пора отдохнуть…» Наверно, из ревности это сказал. Тогда они сразу ушли.
Теперь расскажу немного о школе.
У нас было родительское собрание. Мама не смогла пойти: она все время с отцом. И пошла наша Людмила.
А на следующий день математичка (самая строгая в школе!) сказала: «Сестра-то у тебя, оказывается, интересная женщина. Такое значительное лицо! А это гораздо больше, чем просто красивое!..»
Я даже представить себе не мог, что она об этом заговорит. А потом и ребята стали подходить: «Слушай, Ленька, наши родители в твою сестру вчера все влюбились!» Ну, я стал с ними спорить, сказал, что они немного преувеличивают. Но они даже слушать меня не хотели. «Мы, — говорят, -своим родителям больше верим. Они лучше в таких делах разбираются!..»
А в доме у нас, в помещении красного уголка, товарищеский суд состоялся. Объявление повесили, что в тридцать пятой квартире ссора произошла и что ее будут в красном уголке обсуждать. Все за два часа начали места занимать, как будто на заграничную кинокартину.
А к нам домоуправ специально зашел. «Вы, — говорит, — Людмила Андреевна, как член товарищеского суда, обязательно должны быть. Вас ведь избрали единогласно!» Людмилу действительно все избрали, еще полгода назад. Хоть она ужасно отказывалась, отбивалась. Она тебе об этом из скромности не рассказала.
На другой день после суда все во дворе восхищались: «Как ваша Людмила выступила, так сразу нам ясно стало, кто прав, а кто виноват. Совсем молодая, а так во всем разбирается!»
И дядя Леня на другой день приходил смотреть отца не один раз, а целых три. И тоже хвалил Людмилу. Ну, он-то понятно: влюблен в нее с детского возраста. А вот другие… Совсем же чужие люди! И в таком были восторге. Мне во дворе уже второй день уступают очередь на бильярде. Из-за Людмилы!
Дорогой Иван! Ты просил написать о доме, о школе и об отце. Я все это выполнил. Ты просил еще о Людмиле. Но она же сама тебе пишет.