Правила боя

Седов Б. К.

– И знаешь, чекист, что меня хранило все эти годы, лагеря, штрафбат, война, снова лагеря? – сказал Кузнецов в последний вечер их долгих разговоров, – Сталин. Я школьником еще был, отличником, и, как отличнику, доверили мне идти за школу на первомайской демонстрации. Боялся, помню, страшно, на Красной площади все под ноги себе смотрел, чтобы не споткнуться, один только раз глаза наверх поднял и, не поверишь, со Сталиным взглядом встретился, увидел, что он на меня смотрит… Мгновение какое-то это длилось, но это мгновение меня потом всю жизнь держало, когда тяжело было, невмоготу, я глаза закрою и будто опять по Красной площади пацаном иду и мне в глаза сам Сталин

смотрит… Вот так-то, а ты говоришь – культ личности! Это от личности зависит, а не от того, что и сколько о тебе в газетах пишут. Брежневу хоть всю спину орденами завешай, а как был он – пшик, так и остался – пшик, только с орденом, и никакого культа ты ему не создашь, как ни старайся, а Сталин – это…

Старик махнул рукой и больше уже ничего не говорил и не вспоминал, и, как узнал потом Сергачев, в том же году и умер, один, в маленькой комнате большой коммунальной московской квартиры…

А по делу «Эсфирь» старшина Кузнецов так ничего и не вспомнил, потому что все, кто хоть немного знал о деятельности двух спецподразделений СС – «Эсфирь» и «Юдифь», бесследно сгинули в далеком сорок пятом году.

А у озера Швилов тогда были найдены трупы пятерых эсэсовцев, служивших в этом подразделении, и все пятеро были убиты выстрелом в затылок, их имена узнали по номеру-татуировке на руке, которую делали членам СС и по единственному сохранившемуся документу – интендантской ведомости о постановке на довольствие в сборном лагере недалеко от Потсдама.

Но все это было потом, а тогда, в пятьдесят третьем, ждал Петра Сергачева еще один удар, тяжелый, едва не сломавший его жизнь.

В июле, сразу после знаменитого Пленума ЦК, осудившего деятельность Лаврентия Берии, его отец и мать покончили с собой. Они застрелились в далекой Бухаре, в огромной квартире, положенной по должности генералу МТБ Питеру Шлихтеру.

Иван Павлович Шмидт приехал в общежитие МГИМО ранним июльским утром.

Он не стал подниматься в комнату, где жил Петр Сергачев, а вызвал его вниз, посадил в большую служебную машину и отвез далеко за город, на берег какой-то речки, и только там, сев в траву и усадив рядом с собой Петра, рассказал ему о смерти отца и матери.

Петр почему-то не удивился, от отца всегда исходило ощущение близкой смерти, как в комнате, где долго лежит тяжело больной человек, а мать, – она любила отца и, наверное, не могла поступить иначе…

– Ты должен понять и простить своих родителей, – тихо сказал Шмидт, – это было сложное и страшное время. Сталин…

Шмидт не закончил свою мысль, а полез в карман за баночкой монпансье, которое теперь сосал вместо вредного «Беломорканала».

– Я тебе советую, Петр, взять сейчас, сегодня же, академический отпуск и уйти в монастырь…

– Что? – изумился Петр. – Я, член партии, и – в монастырь?

– Именно потому, что ты – член партии. Считай это первым серьезным партийным поручением. До этого, небось, только стенгазеты выпускал?..

– Ну, в общем, да, – смутился Сергачев. – Я же студент, учусь, что я еще могу сделать…

– Значит, пора приступать к настоящей работе. Придешь завтра на Старую площадь, на проходной я оставлю тебе пропуск, скажешь – к генерал-лейтенанту Шмидту, тебя проводят.

– Вам генерала дали, Иван Павлович! Давно?

– Недавно, учли мои заслуги в годы войны, – слово «заслуги» прозвучало в устах Шмидта как-то странно, словно не гордился он ими, а мучился от того, что тогда было, и не хотел об этом вспоминать.

Академический отпуск студенту четвертого курса Петру Сергачеву оформили быстро. Словно не

был он партийцем, ударником учебы и одним из немногих сталинских стипендиатов в институте. Декан сразу подписал все нужные бумаги, не стал ни о чем расспрашивать и даже не подал на прощанье руку, хотя всегда здоровался с одним из лучших своих учеников и обещал стать его научным руководителем, когда дело дойдет до написания диплома.

Петр воспринял это как само собой разумеющееся, может быть, и сам он в подобной ситуации повел бы себя точно так же. Комендант общежития, отставник-смершевец, попросил освободить комнату в течение двух дней, но Петр съехал сразу, благо все вещи уместились в тот самый фанерный чемодан, с которым он три года назад приехал в Москву. Он оставил чемодан в камере хранения Казанского вокзала, переночевал там же, в зале ожидания, среди пестро одетых таджиков и татар, чью живую речь начал уже забывать. Идти на квартиру к генералу Шмидту он почему-то не мог.

На следующий день он пришел в большое здание на Старой площади, где ему был заказан пропуск, капитан ГБ провел его в большой генеральский кабинет, где состоялся долгий разговор, направивший его жизнь совсем в другое русло.

– Партии виднее, на какой участок фронта тебя послать, – повторил полковник Шмидт слова, сказанные три года назад.

Кроме генерала Шмидта и Сергачева, в кабинете был еще один человек, большой, солидный, с длинной окладистой бородой и какими-то удивительно белыми чистыми руками. Бородач в разговоре почти не участвовал, сидел, оперев бороду на сложенные ладони, слушал и внимательно смотрел на Петра.

– Извини, – сказал генерал Шмидт, – но таков порядок: тебе придется сначала расписаться вот здесь и здесь.

И он подвинул Петру два заготовленных заранее листа бумаги, поверх которых лежала дорогая самописка с золотым пером.

– С сегодняшнего дня ты являешься сотрудником Министерства государственной безопасности. Секретным сотрудником. Поэтому твоего имени не будет знать никто, кроме меня и товарища полковника, – он указал на бородача, и тот согласно кивнул. – Во всех бумагах, донесениях, справках и так далее ты будешь фигурировать под именем «Инок». Где твои вещи? На вокзале? Хорошо. Значит, по пути заедете на вокзал, а потом – на нашу базу, под Москвой. Там ты поживешь недельку, подучишься и – за дело. Первый год тебе придется пожить в одном северном монастыре, знаменитом, старинном. Сначала простым послушником будешь, а потом и постриг примешь, – слово «постриг» Шмидт произнес непривычно, с ударением на «о», – станешь монахом, или, по-православному, иноком. В детали тебя посвятит товарищ полковник, ему и будешь подчиняться.

Бородатый полковник снова кивнул.

Сергачев поставил свою подпись на обеих листах бумаги, на всю жизнь связав себя с секретными службами Советского Союза.

На прощание Шмидт, поколебавшись, обнял его и поцеловал в щеку сухими губами. Больше свидеться им не довелось. Через пять лет генерал-полковник Шмидт Иван Павлович скончался в своем кабинете от внезапной остановки сердца. А инок Питирим, такое имя получил Петр Сергачев при пострижении в монахи, уже нес свое монашеское послушание в православном монастыре на святой горе Афон и готовился перебираться в Иерусалим, где было подворье Русской церкви. Потому что именно Иерусалим и был истинной целью операции «Инок», которая позже, совершенно неожиданно для всех ее фигурантов, переплелась с делом «Эсфирь» и судьбами бывших солдат спецподразделений Ваффен-СС, живших к тому времени на территории Федеративной Республики Германии…