Правила боя
Шрифт:
Впервые об организации «Ворон» Петр Петрович Сергачев услышал в каком-то несерьезном, полушутейном разговоре с моссадовским офицером, служившим атташе по культуре посольства Израиля в Ханое. Это было в середине шестидесятых, а точнее – в шестьдесят седьмом.
Вспомнили успехи израильтян в шестидневной войне, неудачи американцев во Вьетнаме, и как-то неожиданно в разговоре возник «Ворон». Сергачев сделал удивленные глаза, моссадовец с пониманием кивнул, заговорил о другом, но еще несколько раз за вечер упоминал о «Вороне»,
Спросить напрямую о «Вороне» Сергачеву было некого. Шмидт умер, а иеромонах Никон стал архимандритом и настоятелем какого-то монастыря и, вроде бы, получил звание генерал-майора…
Крупица к крупице Сергачев собирал информацию о таинственном «Вороне», чаще всего получая ее от братьев-разведчиков из стран дружественных Советскому Союзу, относившихся к нему со спокойствием традиционного нейтралитета, и особенно много от тех, кто числился потенциальным военным противником. Тем, последним, по статусу было положено знать максимально много о том, что творится в пределах Садового кольца Москвы.
А в восемьдесят девятом, в Германии, к нему пришел человек, который назвался Бруно Вальтером и предложил сотрудничать с «Вороном». Петр Петрович не отказался, от таких предложений не отказываются, просто обещал подумать. Тезка знаменитого дирижера с пониманием кивнул, но был явно разочарован.
Через несколько дней Сергачеву пришел вызов в Москву, а вслед за этим торжественные проводы в отставку…
Оказавшись свободным от обязанностей перед государством, Сергачев поначалу решил посвятить себя поискам книги, вернее, следов книги.
У руля КГБ встал прагматичный Андропов, дело о мистической книге и заключенном в ней тайном знании было отправлено в архив, но Петр Петрович по мере возможности продолжал свои приватные изыскания, которые пока ни к чему не привели. Самое большее – удавалось найти людей, которые что-то слышали о людях, которые эту книгу держали в руках. Но в любом случае все сводилось к двум исходным точкам – монастырю на юге России и сборному пункту подразделения «Эсфирь» под Потсдамом, на берегу озера Швилов. Теперь, пользуясь нежданно нагрянувшим на него свободным временем, Сергачев искал следы книги в России. Самым важным и единственно достоверным оказалось свидетельство старика, работавшего в древлехранилище Пушкинского Дома.
Строго говоря, старичок этот, Дмитрий Захарович Певцов, уже не работал в Пушкинском Доме, но числился там чем-то вроде почетного консультанта, призываемого в случае крайней важности обсуждаемого дела или для экспертизы уникальных находок.
Увы, находки древнеписьменных книг случаются чрезвычайно редко, поэтому Дмитрий Захарович большей частью проводил свое время в двух выделенных ему щедрым государством комнатах большой коммунальной квартиры
Образ жизни Дмитрия Захаровича не находил понимания у окружающих. Носители исконно русской духовности, призванной разбудить мир от спячки и вознести его на невиданные прежде высоты, громкогласно обсуждали в коридоре питерской коммуналки перспективы скорой смерти квартиросъемщика Певцова, высказывая ему это в глаза при встрече в местах общего пользования.
– Чтоб ты сдох, гнида, – говорила ему носительница духовности, для повышения своей культуры бросившая родные горизонты Нечерноземья и приехавшая в бывшую столицу России.
И, чтобы подтвердить серьезность такого пожелания, она плевала Дмитрию Захаровичу в кастрюльку с пельменями. Пельмени приходилось выкидывать, но зато академик российской и множества зарубежных академий Дмитрий Захарович Певцов получал пищу для размышлений об этимологии слова «гнида» и вариантах его словоупотребления в исторической перспективе и в современном разговорном языке. А пообедать можно и чаем с сухарями, благо кипятильник исправно служил ему не один десяток лет, с тех самых времен, когда он, молодой сорокалетний кандидат наук, объездил весь русский Север в поисках древних книг и рукописей.
Дмитрий Захарович Певцов и Петр Петрович Сергачев легко нашли общий язык. Они не были сверстниками, Певцов был старше, начитаннее и грамотнее в самом широком значении этого слова, но он был и наивнее, той простодушной наивностью, когда человек, закрывая глаза, считает, что над всей Землей воцарился мрак.
– Сейчас я вас чайком угощу, – сказал Дмитрий Захарович. – Любите чаек-то?
– Конечно, – радостно ответил Сергачев, последние тридцать лет ничего, кроме кофе, не признававший.
Певцов выглянул в коридор, услышал недобрые слова о своей скорой кончине, удачно увернулся от плевка в свою сторону и сказал:
– А мы – в комнатке сварим, там люди, мешать им буду, в комнате-то оно даже вкуснее получается.
И потом, сидя над разномастными чашками с добротным лагерным чифирем – на Соловках пристрастился – Певцов выслушал короткий рассказ Петра Петровича о его поисках книги, выслушал и всплеснул руками:
– Вспомнили, наконец! Я уж думал, кроме меня, о той книге никто и не знает. Боже ж ты мой, Боже ж ты мой!
И вскочил, и бросился к одной из книжных полок, а у Сергачева сладко заныло сердце, вот сейчас возьмет, да и вытащит откуда-нибудь из второго или третьего ряда, потому что полки были старой работы и делались мастерами не для книг, а для какой-то другой домашней надобности, и положит перед ним эту самую треклятую книгу и скажет при этом скромно – вот она.
И почти так и случилось.
Дмитрий Захарович вытащил из глубины полки толстую, переплетенную кожей рукописную книгу, положил перед Сергачевым и сказал: