Преданное сердце

Портер Дик

Мы шли по коридору, и в своем нетерпеливом воображении я уже рисовал картины, как вот сейчас окажусь среди старых, опытных волков, углубившихся в перевод какого-нибудь советского плана нападения – возможно даже, что эти документы забрызганы кровью. Чем ближе мы подходили к комнате переводчиков, тем громче слышалась классическая балетная музыка.

– Опять этот Игнатьев! – сказала лейтенант Куинн. – Рано или поздно он непременно попадется в собственные сети.

Когда она открыла дверь, музыка смолкла, а двое находившихся в комнате

людей моментально уткнулись в бумаги, лежавшие у них на столах. Визит лейтенанта Куинн был для них неожиданностью. Нас представили друг другу. Сидевший рядом с магнитофоном Серж Игнатьев, небольшого роста и жилистый, был из Чикаго; его напарник Саша Савицкий из Сиэттла был длинный и тощий, с черными волосами, падавшими на лоб.

– Послушайте, – сказала лейтенант Куинн, – с этим заданием надо бы поторопиться. Зимой все должно быть готово. Кстати, Игнатьев, вам не мешает работать эта музыка?

– Никак нет, только помогает. С музыкой дело идет быстрей.

– Вы мне говорили, что осталась половина?

– Плюс-минус несколько страниц, – ответил Савицкий.

– Ну, работайте, работайте. Не хотелось бы попасться в собственные сети.

– Так точно! – хором ответили оба.

Когда лейтенант Куинн ушла, Игнатьев, подождав, пока не затихнут ее шаги, включил магнитофон. "Не обращай на меня внимания", – сказал он и вдруг взмыл вверх в каком-то антраша. Затем он снова и снова проиграл тот же самый отрывок, всякий раз совершая прыжки, а потом принялся писать какие-то значки на листе бумаги, расчерченном на три столбца.

Я посмотрел на Савицкого, который пояснил:

– Это он лабанотирует.

– А что это такое? – спросил я.

– Система записи танца, изобретенная Лабаном. Ты читаешь эту запись снизу вверх и по значкам видишь нужные позиции и движения.

– А зачем ему это? – спросил я тихо.

– Это для одной балетной труппы в Чикаго, – ответил Савицкий. – Ей срочно понадобились записи танцев, а Серж – редкий специалист в этом деле.

– Он играет здесь в какой-нибудь команде?

– Он бегает на одну милю. Весной победил на чемпионате базы.

– А ты занимаешься спортом?

– Не то что бы спортом. Тотализатором.

– Тотализатором?

– Да, тут многие ставят на команды, и суммы разыгрываются довольно приличные. Кто-то ведь должен всем этим заведовать.

– И тебя направили сюда именно для этого?

– Ну да, когда увидели, что у меня в анкете, в графе "будущая профессия", написано: «игрок». А что – дело очень прибыльное.

– И много ты зарабатываешь на тотализаторе?

– Тотализатор – это семечки. Казино в Бад-Хомбурге – вот где можно по-настоящему выиграть. Ты был там?

– Нет, я тут только второй день.

– Обязательно съезди. Я там бываю три-четыре раза в неделю. Играю в рулетку. Сейчас я тебе покажу. – Он вытащил лист бумаги, над которым трудился, когда мы с лейтенантом Куинн вошли в комнату. – Это называется "звездная система". Ты выписываешь все числа по порядку в столбик и играешь на все фишки, поставленные на нижнее и верхнее число. Если выигрываешь, делаешь то же

самое со следующими числами; если проигрываешь, прибавляешь то, что проиграл на нижнем числе и ставишь на новые верхние и нижние числа. Так ты в конце концов переберешь все числа и выиграешь пятьдесят пять раз.

В этот момент мимо нас в глиссе пронесся Игнатьев. Из надписи на футляре от пленки следовало, что идет работа над «Жизелью». Я снова посмотрел на Савицкого – тот с головой ушел в свои цифры. Разобрав подготовленные для меня бумаги, я выяснил, что наша группа переводит документ, который называется "Ордена и медали СССР". Мне была отведена область сельского хозяйства. И я принялся излагать по-английски, сколько нужно произвести каракуля, чтобы тебя наградили званием Героя Социалистического Труда и вручили медаль "Серп и молот".

Перед тем как нам надо было идти на тренировку, пришла лейтенант Куинн, чтобы узнать, сколько страниц мы сделали за день.

– Игнатьев?

– Две.

– Савицкий?

– Две.

– Дэйвис?

– Шесть.

Вечером, когда я прихрамывая тащился в столовую, ко мне подошел Игнатьев.

– Послушай, Дэйвис, – сказал он, – я обратил внимание, что ты перевел за сегодня шесть страниц.

– Да, боюсь, я перестарался. Обещаю умерить свой пыл.

– Да нет, это как раз неважно. Но мы, понимаешь, попали в довольно хреновое положение.

– А в чем дело?

– Видишь ли, лейтенант Куинн думает, что мы перевели половину книги.

– Ну?

– Ты заметил, сколько мы с Сашей сегодня сделали? Так вот, это, можно сказать, наш средний показатель.

– Две страницы?

– Ни одной страницы. Понимаешь, она никогда не смотрит, сколько сделано, а только спрашивает.

– Так вы, что ли, совсем ничего не перевели?

– Ну, может, страниц десять.

– А если она проверит?

– Скажем, что неправильно посчитали.

– И она хочет, чтобы через два месяца все было готово?

– Вроде бы да.

– А сколько всего страниц?

– Триста восемьдесят.

– Что же делать?

– Об этом-то я и хотел с тобой поговорить. Понимаешь, мне необходимо кончить «Жизель» и «Коппелию», иначе труппа останется без спектаклей. Не мог бы ты одолжить мне несколько страниц?

– Одолжить?

– Ну, скажем, по паре страничек в день. Ради общего блага.

Я уже был готов ответить отказом, но тут сообразил, что проще отдать ему эти страницы, чем весь следующий год иметь под боком врага. А кому достанутся лавры – какое это имеет значение?

– Хорошо, – ответил я.

После ужина, когда я ковылял из столовой, ко мне подошел Савицкий.

– Послушай, Дэйвис, – сказал он, – я заметил, что ты сегодня перевел шесть страниц.

– Прошу прощения.

– И я видел, как ты говорил с Сержем. Ты, наверно, уже в курсе дела?

– Да.

– Слушай, а не мог бы ты одалживать мне страницы по две в день, а? Понимаешь, это заведение в Бад-Хомбурге отнимает кучу времени. Приходится записывать все числа, которые выпали за вечер, а на следующий день искать закономерность. Все жутко сложно.