Преданное сердце
Шрифт:
– Дэйвис, – сказал сержант Хусак, – у меня для вас неприятные известия. – Его глазки хитро поблескивали, и я с удивлением убедился, что сержанту Хусаку, оказывается, не чужда ирония. – Вы ведь видели этих двух новых защитников – не слабые ребята, верно? В общем, капитан Уолтерс считает, что с ними у нас теперь полный комплект. Он просил сказать, что ценит ваше упорство и все такое, но команде вы больше не нужны. – Уголки его губ насмешливо искривились. "Что происходит?" – подумал я.
– Значит ли это, что мне больше не надо ходить на тренировки?
– Вообще-то, да. Конечно, если вы перестанете быть членом команды, мы не сможем держать вас в лагере.
– И куда меня пошлют?
– После того как сбежал Уикс, у нас появилось свободное место в Берлине. Капитан Мак-Минз считает, что вы на него годитесь. Как у вас с немецким?
– Нормально. –
– Сможете вести допросы по-немецки? – спросил сержант Хусак.
– Думаю, смогу.
– Тогда, хочешь не хочешь, а придется вам отправиться в Берлин. Понимаю, как вам жалко, что футбольный сезон пройдет без вас. Да и в караулы в Берлине не ходят, и одежду носят только штатскую.
Для всех в лагере «Кэссиди» берлинский разведцентр был чем-то вроде Валхаллы, [46] но я и думать не смел, что могу оказаться в числе избранных. Сержант Хусак протянул мне руку и сказал:
46
Валхалла – в скандинавской мифологии – жилище богов, куда допускаются доблестные герои.
– Что ж, поздравляю. Ну и везет же тебе, бродяга! Все, кому я сообщал эту новость, говорили те же самые слова.
Скотт Вудфилд воскликнул:
– Берлин? Да это же самое удачное место в Европе! Ну и везет же тебе, бродяга!
Капитан О'Киф, когда я явился к нему насчет жалованья, старался сохранить серьезный вид.
– Дэйвис, – сказал он, – в Берлине вам нельзя будет ходить в форме, придется носить штатское. Есть у вас штатская одежда?
– Так точно, сэр.
– А вы уверены, что вам хватит? Дам-ка я вам на всякий случай четыреста долларов – купите себе еще. Ну-ка отвернитесь, пока я буду открывать сейф.
Передавая мне деньги, он вдруг улыбнулся и сказал:
– Ну и везет же тебе, бродяга!
С этими деньгами я, не мешкая, отправился во Франкфурт, в американское ателье на Адикусаллее, и уже через неделю имел шесть новых костюмов.
Скотт Вудфилд приехал проводить меня на вокзал. Я высунулся из окна вагона, мы пожали друг другу руки, и он крикнул:
– Непременно заеду тебя навестить! Это ведь самое злачное место в Европе!
Из репродукторов громко неслось: "Bitte, alle einsteigen! T"uren schliessen! Vorsicht an der Bahnsteigkante!" [47] Поезд тронулся, Скотт помахал мне рукой, и я отправился в самое злачное место в Европе.
47
Проходите на посадку! Двери закрываются! Отойдите от края платформы! (нем.).
ГЛАВА V
По идее, в поезде я должен был бы поспать. Все треволнения остались позади, а французский спальный вагон, в котором я ехал, был прямо-таки роскошный – меня поразила полированная отделка купе, граненая бутылка для воды, выдвижной умывальник и унитаз. Да и выпитое на дорогу могло бы, казалось, нагнать сон. Перед отъездом из лагеря мы со Скоттом уговорили почти целую бутылку коньяка, а остаток я потихоньку прикончил уже в поезде. Но, как я ни старался, заснуть не удавалось. В ушах у меня все время звучали слова Скотта про «самое злачное место в Европе», а в голове вертелась мысль о том, что через считанные минуты мы въедем в коммунистическую страну.
Я смотрел в окно, потом решал, что все-таки надо поспать, ложился, снова вставал и садился к окну, и так без конца. Выехав из Западной Германии, поезд медленно прополз через нейтральную зону и остановился в Мариенборне – первой станции на восточной территории. Вокзал весело сверкал свежей краской, а вдоль платформы висели ящики с цветами – должно быть, кто-то очень старался доказать, что коммунизму чуждо унылое однообразие. Однако после Мариенборна от этого уже было никуда не
Была суббота, так что когда мы с Вильямсом добрались до нашего дома, он был пуст – никто не работал. Проводив меня в мою комнату, Вильямс тут же убежал на свидание со своей девушкой, а я пошел осматривать дом. Надо сказать, что увиденное меня поразило. Это был не дом, а какой-то дворец: у каждого была отдельная комната с балконом, а сквозь листву деревьев можно было различить людей, живших по соседству, которые играли в бадминтон и чистили свои «опели». Так никого и не встретив, я подумал, что в доме больше никого нет, но тут натолкнулся на дверь в служебное помещение и, войдя, увидел немецкого вахмистра в синем кителе и американца в майке.
Вахмистр встал и отдал честь, а американец протянул мне руку и сказал:
– Будем знакомы. Меня зовут Манни Шварц.
– Хэм Дэйвис, – представился я. – Переведен сюда из лагеря "Кэссиди".
– Ну и повезло же тебе! – сказал Манни. – Я ведь там тоже отсидел срок. Из меня хотели сделать бегуна на длинные дистанции. Ничего у них не вышло. А тебе как удалось оттуда вырваться?
– А из меня хотели сделать игрока футбольной команды. Ничего у них не вышло.
– Читал эту книжку? – спросил Манни, взяв со стола "Тихого американца", и, не дожидаясь, когда я отвечу отрицательно, продолжал: – Это Грэм Грин. Про одного американца по фамилии Пайл. Отвратительно говорит по-французски и ни шиша не смыслит ни в еде, ни в женщинах. Для контраста к нему приставлен некто Фаулер, англичанин. Этот свободно жарит по-французски, настоящий гурман и трахает всех баб напропалую. Вряд ли у меня хватит сил дочитать это до конца. А вот действительно классная вещь. – И он протянул мне "Мир одобрения" Энтони Пауэлла. – Это роман из цикла "Музыка времени". Хочешь взять почитать?
Так состоялось мое знакомство с Манни. Весь следующий год он снабжал меня книгами. Теперь же он только было собрался поговорить об Энтони Пауэлле, как вдруг посмотрел на меня повнимательнее.
– Нет, – сказал Манни, – тебе нужна не книга. Тебе нужен сон. Ты что, в поезде совсем не спал?
– Совершенно – всю ночь смотрел в окно.
– Ну так отдохни как следует, а потом отправляйся в город. Это ведь самое злачное место в Европе.
Я послушался этого совета и, проснувшись уже ближе к вечеру, почувствовал прилив новых сил. Я вовсе не считал себя каким-нибудь гулякой – даже несмотря на свои похождения во Франкфурте и на то, что у меня было с Надей, но все эти разговоры про самое злачное место в Европе запали мне в душу. Впечатление было такое, что все кругом только и ждут, когда я наконец пойду в Берлине по бабам, и я решил не обманывать ничьих надежд. Стоя под душем, а затем одеваясь, я казался самому себе неким фаллическим символом. Время от времени я спрашивал себя: возможно ли, чтобы плотские утехи в Берлине были слаще, чем во Франкфурте? Ответа на этот вопрос я пока не знал, но узнать его не терпелось страшно.