Преданное сердце
Шрифт:
Накануне на ней было черное бикини, сегодня – такое же, только белое, еще эффектнее оттеняющее загар, и опять все только и делали, что глазели на нее.
– Прямо не могу, как хороша, – сказала мне Лора Энн Лоу. – Форменное чудо.
– Да, она следит за собой, – ответил я.
– Следит за собой? Ты что, смеешься? Я вот, например, за собой слежу, а где ты видел, чтобы был такой ажиотаж? Просто она самая красивая.
Тут в наш разговор включился Морган – парень, который был с Энн.
– Догадываешься, почему у нее всегда такой вырез? – спросил он меня.
– Чтобы
– Старик, ей до смерти хочется замуж. Неужели непонятно?
– Понятно.
– И вот что я тебе скажу. Тот будет полным кретином, кто откажется от возможности на ней жениться.
– Ну, люди бывают разные…
– Надеюсь, что ты не такой кретин, каким кажешься, – если судить по поступкам.
Робб развил эту тему.
– Знаешь, Дэйвис, – сказал он мне, – в университете, конечно, ты часто вел себя по-идиотски, но сейчас превзошел сам себя. У тебя в руках самая завидная невеста на всем Юге, а ты на нее ноль внимания. Смотри, другой такой не найдешь.
– По-моему, я был с ней достаточно ласков.
– Ну да, ласков! Будто нарочно отворачиваешься.
Остальные были того же мнения. После обеда Лиза Мэри сказала мне:
– Хэмилтон, ты изменился. Это Германия так на тебя подействовала?
– В каком смысле?
– Ты так себя ведешь – словно жалеешь, что уехал оттуда.
– Да, иногда я скучаю по Германии.
– Если, по-твоему, ты выше всех нас, тогда, может, стоит вернуться обратно?
– Господь с тобой, я вовсе так не считаю.
– Но ведешь ты себя именно так – и с Сарой Луизой, и со всеми остальными.
После очередного внушения я понял, что надо попробовать перековаться. Вообще-то я мог поклясться, что все это время был таким же, как всегда, – радушным и веселым, – но послушать их, так выходило, что я чуть ли не испортил всем уикенд. Наверняка, это Сара Луиза им на меня накапала. Как бы то ни было, чтобы отвязаться, я начал изо всех сил стараться стать душою общества и, по крайней мере, добился того, что выволочки прекратились. На обратном пути в Нашвилл Сара Луиза шепнула мне:
– Как хорошо, что ты вдруг стал таким милым. Я ведь тебе дорога, правда?
Родителям с таким успехом удавалось избегать меня в первые два дня, что я был уверен – так пойдет и дальше. Как только я войду через парадную дверь, думал я, они тут же смоются через черный ход. К моему удивлению, они оба оказались на месте – потому что, как выяснилось, успели развернуть тяжелую артиллерию. Первый залп дала мама. Я застал ее на кухне, где она сидела, не отрывая взгляда от стоявшего перед ней бокала с виски.
– Ты уже видел почту? – спросила она.
– Нет.
– Советую посмотреть.
На подносе лежала стопка писем от Эрики. Еще перед поездкой в Атланту я получил от нее два письма, но тогда мамы не было дома, так что эти были первые, которые она увидела.
– Надеюсь, ты не станешь утверждать, что она написала тебе восемь писем и между вами ничего нет?
– Не стану; между нами действительно что-то есть.
– Господи, за что мне такое наказание? Ну зачем, скажи, ты связался с этой девкой? Неужели ты не понимаешь, что ты со мной делаешь? Неужели в тебе нет ни капли
– Я полагал, что имею право распоряжаться собственной жизнью, как сочту нужным.
– Ах, как сочтешь нужным? Значит, ты считаешь нужным поломать себе жизнь ради какого-то ничтожества? Ради немецкой потаскушки, которая и по-английски-то неизвестно как говорит?
– Да, я считаю, что должен жениться на Эрике. Это лучшая девушка, которую я когда-либо встречал. И если ты боишься, что мы вас хоть как-то стесним, то напрасно: через несколько дней я уезжаю в Берлин, и мы будем жить там.
– Ах вот как! Чудесно! – Она налила себе еще немного виски. – Так вот что я тебе скажу. Я отдала двадцать пять лет своей жизни не для того, чтобы видеть, как ты губишь свою жизнь. И я не собираюсь на это смотреть. Пожалуйста – убирайся в свою проклятую Германию, женись на этой шлюхе! Но учти – меня ты больше в живых не увидишь. В день твоего отъезда я пойду в гараж, запру дверь и включу мотор. И не надо приезжать на похороны. Я не хочу, чтобы ты суетился у гроба, делая вид, что будто это для тебя имеет какое-то значение. Я не могу запретить тебе уехать, но я не обязана стоять и смотреть, как ты коверкаешь себе жизнь. Я сделала для тебя достаточно, чтобы иметь такое право.
Я никогда не видел маму такой: никогда не видел, чтобы она пила неразбавленное виски, никогда не видел, чтобы она выходила из себя, никогда не слышал от нее угроз. Я обнял ее за плечи и сказал: «Прости». Она закрыла лицо руками, потом проговорила: "Хэмилтон, за что ты со мной так?" Я привлек ее к себе, снова сказал: «Прости», и вышел. Пройдя по коридору, я увидел через дверь кабинета отца, сидевшего за письменным столом. Перед ним лежала чековая книжка и счета.
– Хэм, – окликнул он меня, – можно тебя на минутку?
Я вошел. Отец сидел, не отрывая взгляда от стола.
– Мы ведь никогда с тобой много не разговаривали, а? – спросил он.
– В общем-то нет.
– Странно – столько лет живем вместе и ни разу как следует не поговорили.
– Наверно, не мы одни такие.
– Я вот тут пытался себе представить, каким я должен тебе казаться. Мне пятьдесят – по-твоему, должно быть, я старик. Я в твоем возрасте считал, что если человеку пятьдесят, то ему пора на покой – дальше наступает закат жизни.
– Я знал весьма активных людей, которым было больше пятидесяти.
– Но теперь я считаю, что старик – это тот, кому за семьдесят. Я чувствую себя тридцатипятилетним, и когда вспоминаю, сколько мне на самом деле, у меня возникает ощущение, будто надо мной подшутили.
– Ты выглядишь моложе своих лет.
– И то же самое с моей практикой. Чем дальше, тем больше кажется, что я только-только начинаю. Дома я редко говорю о делах: и слушать скучно, и похвастаться, по правде говоря, было особенно нечем. И то – разве название адвокатской конторы "Дэйвис, Хупер и Вон" мелькает в газетах? Разве к нам обращается много крупных клиентов? Так что ты, наверно, считаешь меня средненьким адвокатом. Не вышло из меня того, что должно было бы выйти. Как-никак, я окончил Вандербилтский и Вирджинский университеты.