Предатель рода
Шрифт:
– Я спокойна!
– Юкико… – сказал Даичи.
СЕСТРА.
– Нет, черт возьми! – выкрикнула она. – Несколько дней назад весь народ был готов восстать, а теперь вы сидите сложа руки, а возможности уплывают…
– Юкико! – голос Даичи на этот раз прозвучал грубо, как пощечина.
Она заставила себя замолчать, задержала дыхание и почувствовала, как беспокоится Буруу. Мир вокруг снова запульсировал, мысли присутствующих в комнате навалились на нее, и ей показалось, что земля уходит из-под ног.
– Что? – прошипела она.
– У тебя идет кровь из ушей, – сказал
Она потянулась к голове, коснулась пальцами густых теплых струек, которые капали на пол. Перед ее взором взорвались черные солнца, крошечные осколки падали и тянули ее за собой. Буруу стоял в дверном проеме, и его мысли вскипали у нее в голове гулом и раскатами грома, перемежаясь белыми вспышками потрескивающих молний. Юкико пыталась вздохнуть, пыталась отвоевать пространство и хотя бы минуту тишины у себя в голове.
Но прилив нарастал.
Дрожали стены, и перекатывался под ногами пол. Она упала на колени, сжимая виски. Она слышала, как стучали крошечные украшения на полках Даичи, падали, кувыркаясь, шахматные фигуры. Люди вскочили на ноги и закричали, и их мысли было невозможно сдержать – они наполняли голову Юкико и изливались алыми струями из ноздрей. Вдребезги разлетелась чашка с чаем. Свалился со стены меч Даичи. Снаружи донеслись тревожные крики жителей деревни – деревья вокруг трясло от корней до макушек. А в голове Юкико – ком, колючий и рвущий ее на части – их мысли, надежды, страхи (боги, их страхи) – всё, чем они были и могли бы стать. И этот ком подхватывает ее и тащит, тащит в темноту под ногами.
ЮКИКО!
Буруу, помоги мне!
ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?
Я не могу сдержать себя!
Он поднялся вверх на черных крыльях, словно какой-то зверь, забытый под кроватью в те далекие дни, когда одеяла были доспехами, а голос отца – единственным мечом, который был ей необходим, чтобы держать тьму в страхе. Но отец ушел – взошел на свой костер, достался великому судье Энма-о. Теперь Юкико ясно видела его: на лице размазан пепел от приношений, обвисшая бледная, как у трупа, кожа прикрывает кости, из дыры в горле всё еще хлещет черная кровь. Ее руки пытаются закрыть рану, но она слишком глубокая. Крови слишком много. Поздно. Жар, мысли, крики переполняли Юкико непреодолимым потоком, который вот-вот поглотит ее… и тут она почувствовала, как Буруу во тьме пробирается к ней пылающей точкой.
ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ.
Буруу!
ДЕРЖИСЬ ЗА МЕНЯ, СЕСТРА.
Узор кровеносных сосудов, пульсирующих под веками, стробирующие всполохи света снаружи.
Она вцепилась в него как в спасательный круг, в якорь, который удерживал ее среди скрежета разрастающейся опухоли.
Он укрыл ее своими крыльями – озон, пух и тепло, – мягкими, как подушки.
И она провалилась во тьму.
8
Никто
Независимо от формы береговой линии или цвета горизонта, на этой земле, где есть рассветы и закаты, можно встретить три вида пьяниц.
Первый вид – это жизнерадостный пьяница, который
Второй вид – это пьяница по призванию. Он пьет так, будто это дело всей его жизни. Молча сидит, ссутулившись над своим стаканом, стремительно приближаясь к состоянию ступора. Он не испытывает ни радости от путешествий, ни утешения в компании встреченных в дороге друзей. Но он стремится к своей цели так упорно, что под глазами у него залегают темные тени. И эта цель – напиться до бессознательного состояния. Провалиться в небытие, где сны глубоко погребены под теплыми объятиями Забвения и кажутся скорее вибрациями, чем звуками – как колыбельная матери для младенца, который пока не понимает ни словоформ, ни их значений.
И третий вид – это пьяница, подобный отцу Никто.
Это полнейший ужас. Мрак. В горлышке бутылки он видит проход в черное чрево. Выпивка для него – это растворитель, который стирает яркие краски с его маски и глянец с костей и крови. Он пытается оправдать то, что случилось в прошлый раз, и молчаливо обещает: это произойдет снова.
Горлышко бутылки прижато к его губам, как губы любовницы. Это бальзам, чтобы успокоить душу после возвращения с войны с инородцами. Транквилизатор, чтобы заглушить крики гайдзинов, которые до сих пор преследуют его во снах. Наркотик, чтобы унять боль в тех членах тела, которые он потерял. И хотя он тоже был игроком, безнадежным и беспомощным, бутылку он любил куда больше.
Но ее он тоже любил, по-своему, уродливо. Мать он называл сукой, брата – ублюдком. А дочь… это самое дорогое, что у него осталось. Его цветочек. Даже в худшем своем состоянии он звал ее по имени.
Хана.
Ее самые ранние воспоминания о матери – как из распухших глаз, сияющих голубой радужкой, текут слезы. Сгорбившийся силуэт, дрожащие руки и сломанные пальцы. Громкая ругань и побои. Умоляющие о пощаде открытые ладони, окровавленные губы и выбитые зубы. Долгие дни без крошки во рту. Краткие периоды изобилия с уставленным едой столом и крошечные игрушки (куклы для нее, солдатики для брата), которыми он их одаривал с широкой щербатой улыбкой. И снова закладывал в ломбард несколько недель спустя.
Догонялки в сточных канавах города Йама с другими детьми, оставшимися сиротами из-за бутылки или курения лотоса. Или войны. Когда ей исполнилось шесть, она и Йоши были тверже, чем кожа лотосмена. Насилие, грязь, разбитые костяшки – всё это в обертке из вони чи и дерьма. Кулачные бои. Битое стекло. В канавах гнили нищие с черными легкими, выкашливая их остатки в переулках, где играли и смеялись дети, забываясь хотя бы на мгновение. Но, несмотря на это, они были вдвоем – она и Йоши.