Предел напряжения
Шрифт:
– И ему удалось все это сделать так, что никто не заметил?
– удивился Макс.
Менигстайн устало усмехнулся.
– Да, нашу Службу безопасности это никак не характеризует с лучшей стороны. Старая песня - в "Атомиксе" всем на все наплевать. Никому и в голову не пришло спросить, зачем туда доставляют уран.
– Еще один вопрос, - сказал Макс, - почему мы до сих пор не взлетели на воздух?
– Сложилась любопытная ситуация, - усмехнулся Менигстайн.
– Поэтому-то я и сижу у вас. Обсудим ее здесь или?..
Висевшие на стене часы в футляре из севрского
– Если мы сейчас же отправимся в Филадельфию, - предложил Макс, - то не потеряем ни минуты. Там тоже будет семь часов. Обычно я не пользуюсь стратолайнерами, но нет правил без исключения. А в пути вы мне изложите все по порядку.
В восемнадцать сорок восемь они прибыли в филадельфийский порт, а оттуда на геликоптере добрались до расположенного на окраине города штаба "Атомикса". Накренившись на крыло, геликоптер вынырнул из зимних сумерек прямо в россыпь огней вокруг наклоненного, как обычно, на бок пилона "Атомикса". На посадочной площадке стоял высокий мужчина с холодным, напряженным выражением лица и седеющей головой. Это был Сильвестро - генеральный директор "Атомикса". Сдержанно кивнув Максу, он повернулся к Менигстайну.
– Надеюсь, у вас были основания привезти сюда постороннего человека?
Менигстайн, пренебрегая субординацией, ответил, как равный равному:
– Не более тех, о которых я уже упомянул в моем телеразговоре из Неаполя. Это директор Ларкин. Он друг Лаберро, и у него есть кое-какие идеи, которые могут нам пригодиться.
Поистине удивительно, подумал Макс, как возможность взлететь на воздух пробудила в этом молодом человеке чувство независимости. Сильвестро выслушал Менигстайна и молча повел прибывших к выходу.
– Есть что-нибудь новое?
– спросил Менигстайн. Генеральный директор "Атомикса" покачал головой.
– Он дал нам неделю. Это было три дня назад. Он хочет - совершенно непонятно зачем, - чтобы мы известили людей о том. что им предстоит взлететь на воздух. Когда мы посылаем к нему кого-нибудь для переговоров, он неизменно упоминает об этом. Конец света предопределен, и люди должны это знать.
– Неделя...
– начал Макс.
Сильвестро взглянул на него.
– Ководрин. Он пичкает себя ководрином. В случае нужды он сможет не спать и целый месяц. А мы не смеем его тронуть.
– А если действовать силой? Например, использовать какое-нибудь кибернетическое устройство? На этот вопрос ответил Менигстайн.
– Вы читали его статью, Макс, - задумчиво сказал он.
– Ведь это идея ван Марка, а ван Марк отличался методичностью в разработке своих планов. Вокруг письменного стола Лаберро воздвигнут барьер из фотоэлементов. Достаточно пересечь этот барьер, когда он включен, и взрыв неминуем. А он включен постоянно. Пытаясь приблизиться к Лаберро, мы должны быть предельно осторожны.
– Понятно, - кивнул Макс. Они подошли к лифту.
– Я, пожалуй, пройду прямо к нему. Сильвестро окинул его недоверчивым взглядом.
– Большого вреда от этого не будет, - угрюмо процедил он.
Помещение, где находился главный рубильник, оказалось почти пустым, лишь посредине стоял большой письменный стол, а за ним кресло.
В кресле за письменным столом сидел Мэтью Лаберро. Макс пристально вгляделся в него. Друзья по многолетней переписке, они ни разу не встречались и даже не общались друг с другом по видеофону. Макс почему-то считал Мэтью высоким и удивился, увидев перед собой человека ростом много ниже себя, почти карлика. У Мэтью было худое, изрезанное морщинами лицо и мешки под глубоко посаженными глазами. Он смотрел на входившего в комнату Макса.
– Разрешите представиться, Мэтью, - сказал Макс.
– Я Макс Ларкин. Губы Лаберро растянулись в улыбке.
– За последние дни у меня здесь было вдоволь посетителей, - произнес Мэтью. Говорил он тихо, мягко и настороженно.
– Философы, служители церкви и прочие джентльмены, которые прямо и откровенно признавались в том, что заинтересованы в дальнейшем существовании нашей планеты. Неплохо они придумали, заполучив вас. Значит, вы Макс? Год падения Ниневии?
– Шестьсот двенадцатый.
– Да, вы Макс. Не могу сказать, что рад встрече. При наших отношениях нам вовсе не требовалось видеться друг с другом. Быть может, вы решили, что нам следует повидаться, до того как мы... все отойдем в лучший мир? Я теряюсь в догадках, Макс.
– Нет, - ответил Макс.
– Я всегда действую только из корыстных побуждений, - он помолчал, не сводя глаз с Лаберро.
– Я разочарован. Я-то думал, что в одном мы единодушны: непрошеное вмешательство есть безумие.
– В ограниченных размерах - безусловно. Что же касается тотального вмешательства, так сказать, в космическом масштабе, это несколько меняет дело, верно?
– Масштабы, разумеется, не те, - согласился Макс. Он поудобнее уселся в кресло.
– И давно вы задумали все это, Мэтью?
– Года три назад, - пожав плечами, ответил Лаберро.
– Вскоре после того, как меня сюда перевели, я наткнулся на бумаги ван Марка. Честно говоря, первоначально мои намерения были чисто умозрительного характера. Мне хотелось выяснить, может ли человек в одиночку справиться со всем этим, то есть создать такой запас энергии, который, если ее освободить, в состоянии стереть человеческую жизнь с лица земли, - он улыбнулся.
– А раз уж такой фитиль создан, то почему бы его не поджечь?
– Ваши первоначальные побуждения мне понятны, - не спеша отозвался Макс. Мне и самому трудно было бы отказаться от возможности сыграть подобного рода штуку. Но она не из тех, которые человек здравомыслящий доводит до конца.
– Меня этим не возьмешь, Макс, - сказал Лаберро.
– Могучий инстинкт самосохранения есть непременное условие продолжения жизни. Любой моральный кодекс назовет безумцем человека, пожелавшего сделать то, что намерен сделать я. Ответьте мне на один вопрос, Макс. Жизнь, по-вашему, плоская шутка или есть в ней какое-то назначение, какая-то цель? Если жизнь всего лишь шутка, то важен ли ее конец? А если в ней есть назначение, то почему не рассматривать мои действия как часть этого назначения?