Предостережение
Шрифт:
— Ну, Егор, должен тебе сказать, что я занимался вопросом публикации статьи Андреевой, долго разговаривал с Чикиным. Он мне все объяснил, рассказал, как все было. Ты действительно не имел к этой публикации никакого отношения!
Сложные, противоречивые чувства испытал я в тот момент. С одной стороны, было, конечно, приятно, что подозрения рассеялись и попытка Яковлева официально «привязать» меня к «антиперестроечному манифесту», создать в моем лице «антиперестроечную фигуру» потерпела полный крах. Но, с другой стороны, мне было не по себе: как
Если все это оказалось возможным на самом высшем уровне политического руководства, по отношению ко второму лицу в партии, то что же тогда говорить о рядовых людях, вставших на пути радикалов, антисоветчиков? Представляю, сколько пережила Н.А.Андреева. Однажды в ЦК на совещании руководителей средств массовой информации писатель В.В.Карпов, обращаясь к Михаилу Сергеевичу, задал вопрос: «Когда же прекратится травля Нины Андреевой? Что, она не имеет права на свое мнение? Поймите, ведь она к тому же женщина».
Вопрос остался без ответа. А сколько таких же вопросов содержалось в письмах, которые поступали в ЦК, редакции газет? Они тоже оставались без ответа.
А сколько предвзятостей, голословных нападок было в адрес главного редактора газеты «Советская Россия» В.В.Чикина, настоящего коммуниста, борца-патриота «осмелившегося» поместить мнение преподавательницы из Ленинграда! Между прочим, когда пытались закрыть эту газету, на защиту «Советской России», ее главного редактора поднялись тысячи читателей, россиян. И отстояли свою газету. О чем это говорит? О высоком доверии. Что может быть превыше доверия?
Да, история вокруг письма Нины Андреевой убедительно свидетельствовала о том, что инициаторы той кампании при надобности были готовы прибегнуть и к репрессивным методам. В тогу демократов рядились «призраки прошлого».
А потом была редакционная статья в «Правде». За ней последовала настоящая травля так называемых антиперестроечных сил. В широких масштабах развернулась «охота на ведьм». То, что не посмели сделать на заседании Политбюро Яковлев и Медведев — назвать мою фамилию, с легкостью, пуская в оборот самые невероятные слухи, домыслы и сплетни, делала пресса.
«Прорабы перестройки» без зазрения совести, не обращая внимания на отсутствие фактов, принялись клеймить «консерваторов», стоявших, мол, за спиной Нины Андреевой. Все их речи поразительно напоминали тезисы Яковлева, которые он высказал на заседании Политбюро, создавалось даже впечатление, что «прорабов» попросту проинструктировали. Они-то не знали, что говорил Яковлев. А я слышал своими ушами и понимал, что многие участники кампании против Андреевой просто не осознают, какая примитивная роль им отведена, что они невольно вовлечены в исполнение коварного и грязного замысла.
И еще об одном. После того памятного разговора в кабинете Михаила Сергеевича, когда Генеральный секретарь, так сказать, официально снял с меня подозрения в связи с публикацией письма Андреевой в «Советской России», несмотря на клевету, которой я подвергался, Горбачев ни
В общем, Горбачев оставался верен себе…
ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО
Колпашевская история
Примерно в тот же период, когда вокруг меня закружился поднятый радикалами вихрь политических страстей, когда на «дело Гдляна» неожиданно наложилось «тбилисское дело», в прессе появилось еще одно сообщение, недвусмысленно нацеленное против Лигачева.
Речь шла о так называемой колпашевской истории.
Суть этого трагического события, ставшего отзвуком кровавых репрессий, такова.
Колпашево — старинный городок на севере Томской области. Он был заложен первопоселенцами на берегу Оби, и еще с прошлого века утвердилась за ним недобрая слава сибирской ссылки, куда «политических» доставляли пароходом и откуда, при сибирских масштабах и полном бездорожье, нельзя было выбраться иначе, как по реке. Между тем на реке любой челн виден, не спрячешься. Вдобавок по могучей Оби выгрести на веслах сотни верст вверх по течению, на юг, к обжитым местам было не так-то просто. А если сплавляться вниз, выносило лодку прямо в Северный Ледовитый океан, в безжизненный край белой смерти.
Не вольным поселением, а застенками ежовско-бериевского НКВД печально славилось Колпашево в тридцатые годы.
Но, конечно же, о том, что творилось в тех застенках, никто в народе не знал, лишь молва глухо доносила слухи о жестокостях, расстрелах. И вдруг весной 1979 года случилось в Колпашеве происшествие, которое страшно напомнило о тех временах.
В тот год паводок на Оби был необычайно сильным. Высокая вода подмыла обрыв, на котором когда-то стояла пересыльная тюрьма, берег рухнул, и обнажилось… массовое захоронение, существовавшее на территории тюрьмы.
Как же поступили? По Оби подогнали два земснаряда и поскорее уничтожили остатки обрыва, вымыли в реку потаенное кладбище, зримое напоминание о сталинских жертвах.
Естественно, в те годы, как бывало и раньше, это событие осталось неизвестным, его скрыли от общественности. Но когда пришла пора гласности, о колпашевском происшествии вспомнили. Газеты рассказали о событиях 1979 года, справедливо, с чувством негодования осудив варварское отношение к захоронению жертв репрессий. Но поскольку в ту пору я был первым секретарем Томского обкома КПСС, то общественному сознанию стали навязывать мнение, будто все — абсолютно все! — в области делалось исключительно по указанию обкома; уничтожение тайного, безымянного кладбища стали приписывать обкому партии, намекая на то, что, мол, чуть ли не я сам отдал приказ поступить столь чудовищным образом — спрятать концы в воду.