Председатель

Соболев Николай

Светила медицины в марлевых повязках поочередно осмотрели меня, потыкали шпателями в рот “скажите а-а-а”, пощупали руки и ноги, послушали фонендоскопом “дышите-не дышите”, после чего в соседней комнате обсудили состояние на латыни и утвердили диагноз. Слова “инфлюэнца” и “гриппус” на фоне всяких там “фебрис катархалис” я вполне понял еще до объявления официального вердикта — испанка. “В форме гриппозной пневмонии, затрагивающей нижние доли легкого”.

Веселенькое дело… Этот грипп, удачно легший на истощение и утомление людей в результате мировой войны, взорвался крупнейшей

пандемией и унес если не сто, то миллионов пятьдесят человек. Это при населении шарика меньше, чем два миллиарда. И что-то мне перспектива попасть в эти миллионы очень не понравилась, уж больно много затеяно и зуб даю, без моего пригляда дела эти либо загнутся, либо свернут не туда — и еще неизвестно, что хуже.

Утешал лишь положительный прогноз, выданный консилиумом. Велели мне лежать, пить чай с малиной и лимоном, нюхать эвкалипт и выздоравливать. Я, разумеется, взвыл — а ВЦИК? А идущие переговоры с Антантой? А планы? Но Александр Богданович Фохт, обозвав меня “молодым человеком”, со здравым медицинским цинизмом заметил, что покойникам планы ни к чему.

Насчет возраста он, конечно, опирался на официальные цифры — пятьдесят девять, а так-то мне уже семьдесят, как и ему. Хорошо хоть дожил я до этого возраста в приличной форме — физические нагрузки, аспирин ежедневно, умелые руки и хитрые снадобья Яна Цзюмина… Кстати, а где он сам? Полгода как я его не видел, только ассистентов.

— Если температура будет держаться стабильно ниже тридцати семи с половиной градусов, — Фохт завершил врачебную писанину и повернулся ко мне, — можете работать в постели.

— А посетители?

Профессора опять перемолвились на своем тарабарском и разрешили мне видеть пятерых в день, не более пятнадцати минут на каждого. В качестве лечащего врача назначили совсем молодого (по их меркам) доктора Виноградова. Я полюбопытствовал именем-отчеством — Владимир Никитич — и внутренне поржал. Это же тот самый будущий профессор Виноградов, который лечил Сталина и попал под раздачу в “деле врачей”. Все-таки узок круг, никуда из него.

Голова с утра была легкая, вчерашнего звона не было и я решил принять первого посетителя не откладывая.

— Евгений Сергеевич!

— Да? — обернулся Боткин среди собравшихся к выходу врачей.

— А вас я попрошу остаться.

За пятнадцать минут не уложились, проговорили полчаса о режиме содержания в Архангельском, о том, как работает протянутая туда телефонная линия, о просьбах и так дале. Под конец я спросил, а читает ли Николай газеты — оказалось, что нет.

— Постойте, он вообще не в курсе, что происходит в мире?

— Его Величество это не интересует.

— И даже капитуляция Германии? И то, что русские войска в Константинополе?

— Хм… Пожалуй, это может вызвать реакцию… Я уточню у профессора Бехтерева, если он разрешит, то попробуем читать газеты вслух.

После ухода врачей Наташа при помощи Виноградова, поселившегося в соседней комнате, повесила в комнате марлевую занавеску.

— Вот, теперь ты будешь вещать как оракул, за пологом.

— Ага, гекзаметрами.

И я продекламировал стишок Кассиля, насколько мог, лежа на подушках:

При

чистоте хорошей

Не бывает вошей.

Тиф разносит вша —

Точка, и ша!

— Поэт! — иронически-снисходительно отозвалась жена. — Хотя доходчиво, передам Семашко для распространения.

После врачей из секретариата привезли срочные бумаги и сообщения. Правительства Антанты выкатили венграм частичную оккупацию, кабинет Михая Каройи ушел в отставку и передал власть социал-демократам.

То есть у нас тут наметилась Венгерская Советская республика… Хотя нет, там был перегиб на перегибе, ускоренная советизация закончилась большой кровью, террором и сильным сдвигом вправо, который аукался вплоть до моего переноса. Ладно, попробуем поставить эксперимент на мадьярах — ничего ведь не теряем, а вдруг?

Полулежа принялся набрасывать рекомендации венгерским товарищам, но тут внизу гуднула машина и вскоре ко мне, в непременной марлевой маске, заявился Старик. И его волновало ровно то же самое — установление советской власти на равнинах Паннонии.

— Как вы некстати заболели, Михаил Дмитриевич! Очень сложный момент, большие споры у нас в Совнармине о Венгрии.

— И какие мнения?

— Ряд товарищей, — Ильич придвинул было свой стул к кровати, но вовремя спохватился и вернул его на место, — считает необходимым провести там более глубокую советизацию. Обобществить землю, провести национализацию, для чего, опираясь на Венгерскую Советскую партию, выдавить социал-демократов из правительства.

— Советская партия — это же бывшие военнопленные, да?

— В основном да. Но опыта все равно маловато — там почти нет людей, переживших сколько-нибудь крупные революции. А переход от желания быть революционером, от разговоров и резолюций к действительной революционной работе труден и мучителен.

— Так, с рядом товарищей понятно. Вы-то что думаете, Володя?

— Не форсировать. Создавать широкий фронт, тщательно учитывать местные особенности — голое подражание нашей русской тактике во всех подробностях было бы ошибкой. Там сейчас идут стихийные захваты земли, можно на этой волне создать союзное крестьянское движение. Эсдеки, наши военнопленные и часть крестьян — будет вполне устойчивая коалиция.

— Хотелось бы надеяться. Да, я вас поддержу, именно что не форсировать.

— Полагаю, без частичной национализации все равно не обойтись…

— Банки, связь и транспорт, не больше, — я повернулся на бок. — Не стоит злить тысячи мелких хозяев.

Вот да. В реале эти “мелкие” стали самой прочной опорой правым, из чего и вылупился первый европейский фашизм — нет, не в Италии, а как раз в Венгрии. И как бы не хотелось в Будапеште, а “земли короны святого Иштвана” придется возвращать хорватам, румынам и словакам. Но в то же время нужно оставить в составе страны все населенные венграми земли — самим же соседям потом легче будет. Шовинистов мы и так не привлечем, а вот умеренных такой компромисс может устроить. Кстати, о национальностях…