Предтеча
Шрифт:
– надо переводить.
– Я ведь к нему пришел, – сказал Соколов, – об университете поговорить.
– А он у Петра Лавровича. Зачастил к нему последнее время. – Анна Николаевна прижала руки к груди, и Соколов вдруг понял, что ее деловой тон и уверенность напускные, а на самом деле она устала и боится неизвестности. – Сказал на военный совет, – продолжила она. – Шутил, а я-то знаю, что правда. В университете завтра большой шум будет.
– Там нынче каждый день шум, – усмехнулся Соколов.
– Ведь войско вызвано, стрелять начнут,
– Успокойтесь, ради бога! – перепугался Соколов. – Какая стрельба? Не мужики соберутся – студенты, дворян половина! К тому же, Саша к университету отношения не имеет. Вольнослушатель!
– Он туда пойдет, – не слыша, продолжала Анна Николаевна, – я знаю. Господи, лишь бы его не убили!
Анна Николаевна! – громко сказал Соколов. – Прошу, успокойтесь. Никто его не убьет. А в университет я завтра и сам пойду. И увидите – ничего не будет.
Утром Соколов поднялся необычно рано и поспешил на Васильевский. Еще с моста он заметил возбужденную толпу около здания двенадцати коллегий. На набережной была выстроена университетская полиция и пожарная команда.
В здание Соколова пустили беспрепятственно. В профессорской он нашел Воскресенского и Андрея Бекетова. Они стояли у окна и смотрели на собирающихся студентов. Соколов подошел, стал рядом.
– Вот ведь, Александр Абрамович, – сказал он, – дело-то не утряслось.
– Кто мог подумать, что министр окажется таким дураком? – Воскресенский говорил непривычно резко, всегдашнее благодушное спокойствие изменило ему. – С японцами он как-то договаривался, а здесь не может…
– Открыл для России Японию и закрыл университеты, – проговорил Бекетов.
– А студенты тоже хороши, черт знает чего требуют! – продолжал Воскресенский. – На свою голову кличут.
Во дворе скопилась уже целая толпа. Кто-то попытался забраться на саженную поленицу дров, сложенную у кирпичной стены Же-де-Пом, но сорвался вниз. Затем по воздуху на руках передали лестницу, оставшуюся от маляров – импровизированная трибуна готова, первый оратор полез наверх. Говорить он начал еще стоя на ступеньке и держась рукой за верхнюю перекладину.
«Михаэлис! – узнал Соколов. – Что же они делают, несчастные, ведь это верный арест, исключение из университета, гибель еще не начавшейся научной карьеры. Останавливать их поздно и подло, спасти – невозможно.
– Идемте к ним, – сказал Соколов Бекетову.
В шинельной, неожиданно пустынной по сравнению с бурлящим двором, они встретили Менделеева. Вид его был еще растрепанней обыкновенного, глаза блуждали.
– Куда вы? – крикнул он. – Сейчас нельзя уходить, надо доказывать, нравственное влияние употребить, а вы, право…
– Нравственность ныне исправляют штыком и картечью, – мстительно рассмеялся Соколов, – их влияние действеннее нашего.
Менделеев издал негодующий возглас и скрылся в профессорской.
Хотя казалось, что двор
– Главное – держаться вместе, не дать шпионам и аристократам расколоть нас! – кричал сверху студент-математик Эдмунд Дзержинский, – мы должны быть заодно: русский и поляк, бедный и богатый. Только тогда победа!
К инвалидной команде на набережной прибавилась стрелковая рота Финляндского полка. Солдаты были растеряны, частокол штыков неровно колебался. Несколько полицейских чинов, пеших и верхами, курсировали между шеренгами солдат и беспокойной толпой.
– Господа, расходитесь! – безрезультатно взывали они.
Полицейским призывам никто не внимал, в толпе открыто смеялись в ответ.
– Господа, лишние удаляйтесь!
– Полиция лишняя!
Соколов обернулся на знакомый голос и увидел Энгельгардта. Перед Александром стоял толстый полицейский полковник. Это на его реплику ответил Энгельгардт, и теперь полицмейстер медленно наливался лиловой краской.
– Господин пороучик! – прохрипел он. – Вы арестованы! Вахмистр, задержите господина поручика!
От шеренги отделились двое солдат, нерешительно двинулись вперед. Соколов рванулся было на выручку товарища, но его помощь не понадобилась. Александр Энгельгардт, положив ладонь на рукоять сабли, громко спросил:
– С каких это пор армейцы подчиняются городовым?
Солдаты стали с двух сторон от Энгельгардта. Вид у них был самый несчастный.
– Кру-гом! – резко скомандовал Энгельгардт. – На место шагом – арш!
С просветлевшими лицами рядовые вернулись в строй. Полицмейстер отвернулся, делая вид, что ничего не заметил. Энгельгардт, натолкнувшись взглядом на бледное лицо Соколова, задорно подмигнул ему: «нас, мол, так просто не возьмешь!».
– Зачем ты здесь? – переводя дыхание, спросил Соколов. – Анна Николаевна дома волнуется…
– Аннушка у меня молодец, – ответил Энгельгардт. – Она все понимает, а что волнуется, так фортуна офицерской жены такова.
– И все-таки, лучше уйти.
– Нет. Без нас студентов могут попросту перестрелять, а в офицеров солдаты стрелять не посмеют. Поэтому мы здесь, и вольнослушатели, и хирурги, и просто те, у кого совесть не спит.
Только сейчас Соколов заметил, как много среди студентов людей в военной форме. Сегодня даже ярые сторонники цивильного пришли в отмененных новыми правилами мундирах с синими обшлагами, и потому в толпе не сразу были заметны слушатели Военно-хирургической Академии и офицеры всех военных и полувоенных ведомств. Но их было очень много. И даже на красную лестницу неожиданно для Соколова поднялась знакомая фигура полковника Петра Лаврова. Лавров сорвал с рыжих волос фуражку, взмахнул ею и, вместо привычного «господа!» – рубанул воздух простонародным, лишь у солдат и мастеровых принятым: «Товарищи!..»