Предтеча
Шрифт:
– Я вижу одно, – Соклов положил ладонь на том журнала, – до сих пор все окончательные теории являлись для науки тормозом. Я повторю вслед за Ньютоном: «Гипотез не измышляю». Еще недавно, Саша, ты тоже придерживался этого правила.
– У тебя такой вид, – сказал Энгельгардт, – словно ты клянешься на библии. Не сотвори себе кумира, даже если это сам Жерар.
Соколов сердито выпрямился.
– Жэерар заслужил! – выкрикнул он. – А ты!.. А ты сейчас разобьешь бутыль с метиленом и отравишь воздух, хотя сам хотел работать. У меня, кстати, тоже дела, – Соколов ткнул в сторону
– Молчу! – возгласил Энгельгардт, и вскоре они как ни в чем ни бывало, работали.
Хотя каждый из друзей остался при своем мнениии, но Соколов видел, что теория Бутлерова выгодно отличается от большинства рассуждений о строении молекул. Теорию водорода, которую разрабатывал Соколов, она частью включала в себя, частью же – отвергала. Соколов предсказывал существование некоторых веществ – спиртов и альдегидов, которые, согласно Бутлерову, существовать не могли. Их-то он и пытался получить.
Соколов работал упорно, хотя здоровье ухудшалось с каждым днем, и лишенная вытяжки лаборатория немало тому способствовала. Один катар следовал за другим, в конце концов острое воспаление горла свалило его преждже, чем исследование было завершено.
Но раньше разрешился вопрос с отставкой. С профеоорами правительство ссориться не решилось, так что отставка мало повлияла на его положение. Собственно, ее как таковой и не было, Соколов перешел в фотографическое отделение Военно-топографического бюро, где успел изучить новое искусство фотографирования, а затем, когда создалась временная комиссия по приему экзаменов у закончивших курс универсантов, Соколов вошел в нее, фактически вернувшись в университет.
Пользуясь тем, что самый мирный адмирал и самый воинственный министр просвещения Путятин за многие свои подвиги был уволен от дел, комиссия принимала экзамены у всех окончивших курс, в том числе и у исключенных. Николай Меншуткин писал диссертацию на квартире у Соколова и оставил Университет в звании кандидата.
С конца января университет начал оживать. Великодушный генерал-губернатор князь Суворов позволил читать лекции в залах городской думы. Студентов там было не так много, зато несметное собиралось число дам и прочей публики. Читать для такой аудитории оказалось невозможным, и затея вольного университета, к великому сожалению Соколова, провалилась с громким треском.
Зато двадцать седьмого января открылся восточный факультет. Слишком уж нуждалось правительство в чиновниках, искушенных в восточных языках, которые одни и могли успешно работать в обширных азиатских владениях.
В апреле 1862 года Николай Соколов вошел в состав особой комиссии. Комиссия обсуждала условия, на которых университет мог бы быть открыт. Новый попечитель – Делянов – не много оставлял на это надежд, но Соколов, бывший единственным представителей физико-математического факультета, сражался упорно, и к октябрю того же года на факультете начались занятия. Остальные факультеты пребывали в забвении еще целый год.
Занятия шли ни шатко, ни валко. Длинная химическая аудитория, вмещавшая до сотни студентов, пустовала, пустовала и профессорская лаборатория.
Хотя врач строго запретил Соколову практические работы, но в профессорской Соколов все же появлялся. Он не мог оставить мысль устроить студентам практикум. И сейчас, окончив лекции, он не пошел домой, а направился в лабораторию.
Тесно уставленный мебелью и приборами залец был открыт, но пуст. Из-за двери, ведущей в чулан, доносился какой-то шум. Вероятно то Ахмет, сторож, перебирает свой скарб или заваливается спать на лежанке возле плиты. Скоро ему прийдется подыскивать для метелок другое место, темный чулан хоть и неудобен, но пропадать втуне не должен, там вполне можно устроить весовую. Хотя, профессорской лаборатории отдельная весовая не нужна, а студентам все равно работать негде.
Соколов распахнул дверь, вошел. Навстречу ему от плиты поднялся юноша в потертой студенческой тужурке старого образца. Соколов вгляделся в перемазанное сажей лицо и узнал.
– Студент Тимирязев?
– Я, Николай Николаевич! – радостно ответил тот.
– Значит, восстановили вас?
– Никак нет! Вольнослушателем, – Тимирязев улыбнулся. – Не пропаду.
– А здесь, что делаете? – Соколов только теперь обратил внимание на странную внешность собеседника.
– Я?.. Да видите ли, Николай Николаевич, анилин получаю. Дмитрий Иванович предложил для практики в органической химии повторить синтез анилина по Зинину. Вот я и… получаю.
– Так, так… – сказал Соколов.
Бензойную кислоту я купил, – серьезно продолжил Тимирязев, – но еще едкая известь нужна, а ее в аптеке не нашлось.
– Известь есть на складе.
– Только она в открытой бочке, и сколько лет хранится – неведомо. Там уже не известь, а чистый мел. Радлов присоветовал самому прокалить. Знаете, он у Александра Абрамовича поговорку перенял: не боги горшки обжигают. А я, значит, известь обжигаю.
– Известь жечь надо бы в горне, – поправил Соколов. – Плита не годится, жар слаб.
– Да разве можно казенными дровами горн растопить! – нервически воскликнул Тимирязев. – Они же сырые! Шипят, свистят, кипят, но не горят! Спасибо сторож в темненькую пустил. Вот и приходится для синтеза анилина дрова сушить.
– Так, так, – задумчиво повторил Соколов. – Вы, Климентий, продолжайте трудиться, а я, пожалуй, пойду.
Он вышел на улицу, захлебнулся холодным воздухом и, прокашлявшись, поспешил к канцелярии университета.
В тот же днь, ни на что особенно не надеясь, Соколов подал в ученый совет обстоятельную докладную записку о необходимости учреждения при университете особой химической лабораториии.