Предтеча
Шрифт:
Первые три книжки Соколов увидел в конце шестьдесят девятого года, когда вернулся из пятимесячной поездки за границу. Он взял их в руки со смешанным чувством радости и зависти. Наконец-то сделано, но не им… Здесь он тоже оказался, как выразился когда-то Энгельгардт, – предтечей.
В заметке на первой странице говорилось: «Потребность в химическом обществе высказывалась уже с давнего времени, в правильных собраниях химиков Петербурга друг у друга, несколько лет назад.» Это о нем, о его кружке. «В последнее время, когда изучение химии, не только в Петербурге, но и в других русских научных центрах, приняло большие размеры, а круг русских химиков значительно увеличился, необходимость химического общества сделалась еще ощутительнее, чем прежде.» И это тоже о нем, о его одесском житии; ему протягивает руку далекий,
Все сорок семь первых членов общества – его знакомые; среди них его лучшие друзья – Энгельгардт, Ильенков; ученики – Алексеев, Меншуткин, Лачинов.
Соколов пролистал оглавления книжек. Здесь даже намека не было на рефераты зарубежных работ, которыми когда-то приходилось перебиваться им. Все свое, незаемное. Большое исследование Энгельгардта и Лачинова, статьи Бородина и Лисенко. Следом идет статья Менделеева, наверняка, как и десять лет назад, Дмитрий Иванович станет деятельным сотрудником химического журнала. «Соотношение свойств с атомным весом элементов» – ну конечно, любимая тема, – Соколов улыбнулся, с неожиданной теплотой вспомнив бывшего друга, с которым так нелепо рассорился. Смешно, те же самые люди, что когда-то распускали слухи, будто Соколов боится Менделеева, теперь, ничтоже сумняшеся, шепчут, что Менделеев опасается конкуренции Бутлерова и препятствует его переезду в Петербург! От какой дряни порой зависит судьба человеческая…
Завершают третью книжку заметка Петра Алексеева и отдельная рубрика: «Из лаборатории проф. Энгельгардта». Александр осуществил свою мечту: заниматься химией, работать самому и учить других, делать дело безо всяких скидок на российскую отсталость и привходящие обстоятельства. В редких письмах Энгельгардт рассказывал, как ушел-таки в отставку, как ведет занятия в Лесном, и как выпестовал свою лабораторию, а теперь собирается перестраивать ее, размахнет аж на два фасада нового корпуса, и «тогда посмотрим, где дела пойдут жарче». И вот – в журнале отчеты о научных работах, выполненных студентами.
Первым делом Соколов прочел статью о тимолах, потом полез во второй выпуск, поглядеть труды энгальгардтовских мальчиков, но прежде открылась статья Менделеева, и оторваться от нее Соколов уже не сумел. Нет, Менделеев по-прежнему оставлял в стороне вопрос о сложном составе атома, но там, где Соколов заметил лишь отдельные закономерности, Менделеев обнаружил всеобъемлющий закон. Все известные элементы, даже только что открытый Роско ванадий нашли себе место в странной треугольной таблице.
Соколов раз за разом перечитывал рассуждения Менделеева, то и дело встречая собственные мысли, опубликованные когда-то в «Химическом журнале» или высказанные во время дружеских еще споров с Менделеевым. Последовательно меняться должны не только атомные веса элементиов, входящих в одну группу, но и свойства наиболее характерных соединений. Веса некоторых элементов, в первую руку индия и тория, определены неверно. Ведь это его, Соколова, догадки! И Дмитрий Менделеев великодушно признает за ним эту заслугу, когда пишет: «Исследования о кратности атомных весов служили не раз, в особенности для Дюма, Петтенкофера, Соколова и других, поводом к указанию численных отношений между атомными весами элементов, составляющих одну группу, но, насколько мне известно, не послужило для систематического распределения всех известных элементов».
И суть не в том, что Менделеев первым объединил ВСЕ элементы и даже оставил в таблице места для некоторых еще не открытых, а в том, что он первым формулировал универсальный закон: «Элементы, рпасположенные по величине их атомного веса, представляют явственную ПЕРИОДИЧНОСТЬ свойств».
Теперь можно, подключившись к работе, изменять внешний вид таблицы, уточнять местоположение отдельных элементов, исправлять погрешности; можно, если позволит совесть, доказывать свой приоритет в той или иной частности, но главным останется то, что именно у Менделеева хватило гения открыть закон, который Соколов
Горьким и радостным выдался октябрьский вечер 1869 года для Николая Соколова. Он жестоко завидовал Менделееву, но в то же время был счастлив, что решительный шаг, наконец, сделан.
Когда-то они с Энгельгардтом взяли эпиграфом для своего журнала фразу Тьери: «Есть в мире нечто стоящее больше материальных удовольствий, больше счастья, больше самого здоровья, – это преданность науке.» Изречение это могло быть эпиграфом ко всей жизни Николая Соколова. А зависть – она пройдет.
С этого времени Соколов стал мечтать о возвращении в Петербург.
Устроиться обратно в университет он не надеялся, кафедры там занимали Менделеев, Бутлеров и Меншуткин, они были молоды, талантливы и активно работали. Оставалось ждать, что откроются новые вакансии в Технологическом или Земледельческом институтах, в Медицинской академии или еще где-нибудь.
Тем временем одесская свара вступила в новую фазу.
Александр Вериго, защитивший докторскую диссертацию баллотировался в экстраординарные профессора. Партия ректора, пытаясь помешать избранию, устроила обструкцию, а затем профессора Абашев, Лапшин и Палимпсестов опротестовали результаты выборов. И хотя на перебаллотировке Вериго получил большинство избирательных шаров, но ссороа в ученом собрании перешла всякие границы приличий, и излишне горячий Ценковский был вызван на профессорский суд. Извиняться перед Абашевым Ценковский не стал и подал прошение о переводе в Харьков, куда его давно звали. Следом начал искать себе другое место и Мечников. Новороссийский университет стремительно терял лучших ученых.
Сбылись и мечты Соколова о возвращении в Петербург, но произошло это неожиданным и трагическим образом. Началось «дело о крамоле в Лесном».
Либеральный устав 1863 года был строг в одном: безусловно запрещались любые студенческие корпорации и объединения, а также сходки. Разрешались танцы. И Александр Энгельгардт, исполнявший в Лесном должность декана, получил разрешение на устройство студенческих вечеров с танцами. А явившись на вечер, студенты были вольны танцевать или заниматься чем иным. На танцевальных вечерах устраивались диспуты, обсуждались зажигательные статьи, а во время праздничных обедов (и такие бывали) в открытую провозглашались тосты за революцию и Российскую республику. Декан на собраниях неизменно присутствовал, но мер к пресечению не принимал никаких, лишь иногда добродушно журил, причем не самых радикальных, а всего-лишь самых шумных.
Слава энгельгардтовских вечеринок росла, иной раз, кроме своих студентов, до двух сотен набиралось гостей из университета и всех институтов столицы. Беспорядков не было ни малейших, и, строго говоря, даже устав не нарушался, ведь и оркестр и буфет имели место, значит, собрание было законным, а нигде не сказано, что во время танцев нельзя беседовать о Марксе.
И все же, когда сведения о сборищах в Лесном дошли «куда следует», приказано было разорить гнездо крамолы, Александр и Анна Энгельгартды, помощник профессора Павел Лачинов и несколько студентов были арестованы и препровождены в крепость. Следствие проводилось поспешно, и так же стремительно закончилось. Поскольку состава преступления найти не удалось, то не было и суда. Был только приговор. Высочайшим указом Александра Энгельгардта, учитывая общее вредное направление его деятельности, сослали под гласный надзор полиции в родовое имени – сельцо Батищево, Смоленской губернии. Анна Энгельгардт и Павел Лачинов были освобождены «по недостатку улик», а все оказавшиеся под подозрением студенты, исключены без права поступления в университеты и столичные институты. «Дело в Лесном» благополучно завершилось.
Власти старались, чтобы оно прошло незаметно, громкий процесс казался нежелательным, поэтому ни одна газета словом не обмолвилась о событиях, и если бы не письма Любавина и Меншуткина, то Соколов бы не скоро узнал, почему перестал писать Энгельгардт. В письмах сообщалось, что химическая лаборатория закрыта, вольнослушатели по курсу химии – отчислены, сам курс прекращен, и что станется дальше – неведомо.
Соколов сидел на веранде своего дома. Неделю назад у него родилась дочь, которую он, в честь Энгельгардта назвал Александрой, и теперь он много времени проводил дома.