Преемник
Шрифт:
— Да сиди ты… — он легонько толкнул меня в плечо. Постоял, раздумывая; вздохнул:
— Когда Тории Солль было двадцать с небольшим лет… Она, юная невеста, приехала в Каваррен с женихом… Это был не я. Это был студент по имени Динар Дарран.
Он помолчал, наблюдая за моей реакцией. Конечно, я удивилась, но сочла неприличным показывать это. Он, похоже, остался доволен моей выдержкой, хмыкнул и продолжил:
— Они прибыли в Каваррен по некоему делу, связанному с научными изысканиями… На беду, тут случился я, первый боец и первый любовник в городе, и, конечно, красота Тории не
— Я убил его, — повторил Эгерт, глядя в потолок. — Он, бедняга, и фехтовать-то почти не умел… Тем бы дело и кончилось — но вот случилось, что в тот самый день в Каваррене оказался некто, ставший свидетелем дуэли… И посчитавший меня виновным в намеренном убийстве. И правильно посчитавший, между прочим, — он невольно поёжился. — И он, этот некто, вызвал на дуэль меня…
Солль замолчал. Я смотрела, как он вспоминает, нет — переживает заново то, по-видимому, страшное, что случилось потом.
— Он заклял меня, — проговорил Солль глухо. — Внешне это выглядело, как шрам на щеке, — он с усилием провёл пальцем от виска до подбородка, оставив на коже красную полосу. — Вот такой шрам… И заклятие трусости. Я сделался невыносимо, болезненно труслив, я потерял себя, меня сожрало это трусливое чудовище, я боялся темноты, высоты, боли, крови… Боялся позора — но как раз позор стал преследовать меня по пятам, потому что трусов принято презирать, — он перевёл дыхание.
— Господин Эгерт, — сказала я шёпотом, — может быть, не надо?
Он понял, что я хотела сказать. Хмуро усмехнулся:
— Надо, Танталь… Я хочу, чтобы ты поняла…
Он сел наконец, забросил ногу на ногу, сложил ладони на колене:
— Да… Мне пришлось оставить прежнюю жизнь и бежать из города. Я пережил и боль, и грязь, и стыд, пока судьба не привела меня в город, где деканом в университете был господин Луаян, а Тория — Тория! — была его дочерью… Я хотел снова бежать — но декан не пустил меня. Он заронил в мою душу надежду — встретиться с тем, кто заклял меня, и вымолить прощение…
Дождь за окном перестал быть ливнем — теперь это был мелкая, надсадная, залепившая стекло морось. Эгерт замолчал, и я решила было, что больше он ничего и не расскажет.
Он вдруг улыбнулся:
— Значит, Луар теперь — настоящий мужчина? И ты оценила его по достоинству?
Я вздрогнула от неожиданности и потеряла над собой контроль. Мои уши, шея и лицо загорелись тёплым и мучительно алым. Я потупилась, склонив голову, безуспешно пытаясь скрыться от Эгертового взгляда.
Его рука легла мне на загривок:
— Ну… Меня-то зачем стесняться?
Я замерла, боясь поднять голову и ненароком сбросить его ладонь; он вздохнул, осторожно потрепал меня по затылку, отошёл к окну.
Он говорил и говорил; перед глазами моими возникали и расплывались призрачные картины чужой жестокой жизни. Я видела двадцатилетнего
Эгерт запнулся. Помрачнел, кусая губы. Резко обернулся ко мне:
— Фагирра. Того человека звали Фагирра; он пытался заставить меня предать… Я же был трусом, я не мог противостоять насилию… После того, как затея Ордена провалилась, во всём обвинили Луаяна, он-де вызвал мор колдовством… И Торию. Её схватили…
Я содрогнулась. Темница и пыточная камера. И тот человек, кровный отец Луара: «Где же? Где Амулет?»
— Амулет? — переспросила я машинально. Солль, кажется, не услышал:
— …А свидетелем обвинения был я… Вернее, мой страх. Я должен был сказать то, чего ждал от меня Фагирра… Потому что мой страх был сильнее меня. Он сделал меня рабом… Фагирра знал, — он снова уселся, сцепив пальцы. Устало вздохнул: — Вот… Когда она вошла в зал суда…
Я зажмурилась. Каждый шаг — боль в изувеченном пытками тело… И толпа, густая, как кисель, плотная толпа, ненавидящие взгляды… Гул, рёв — и гробовая тишина… И помост, на который поднимаются свидетели… Судья за длинным столом и скамейка для обречённой женщины…
Солль перевёл дыхание:
— Она тоже знала. Она знала, что я скажу — «да». Да, почтенный судья, и вы добрые люди, да, Луаян с дочерью вызвали Мор, да, я был рядом и всё видел… Да. Да. Она сама позволила мне. Да.
В глазах его промелькнул некий мрачный, жутковатый огонёк. Я затаила дыхание.
— Не знаю, как… — глухо произнёс Эгерт, — но я сказал «нет». Нет, враньё, нет, нет…
Он откинулся на спинку. Потёр ладонями лицо:
— …И в этот момент заклятие упало, Танталь. И шрам исчез… И всё стало… хорошо. Потому что… Эти клещи, у них рукояти заточенные… В грудь. Потому что у меня не было другого оружия, а у него был отравленный стилет… Всё. Закопали. Забыли…
Он убрал ладони. Его глаза были серо-голубые с тёмным ободком, усталые больные глаза:
— Вот и всё, Танталь. После рождения Луара… Тория долго хворала. И у неё не было других детей — долго, очень долго, будто Фагирра, умирая, послал ей вслед проклятие… И мы уже потеряли надежду, когда родилась Алана. И вот, теперь ты знаешь…
Он отвернулся. Сказал, обращаясь к вепрю на старом гобелене:
— И в жизни моей было много счастья… так много, что теперешняя расплата кажется мне почти справедливой. Тория… Она стала частью меня, и она болит у меня… Она… Как осквернённая святыня, к которой нету сил вернуться. Видишь, как я говорю… Никому… почему-то тебе. Ты не знаешь, почему?