Преемник
Шрифт:
Луар медленно вытянул руку.
Пальцы его напряглись и задрожали; из кончиков их вырвался белый летучий огонь и хлестанул крысу по ощерившейся морде.
Кабинетом прошёлся ветер; где-то хлопнул ставень, звонко разбилось стекло, завыл чей-то пёс. Чучело — или Луару показалось — сверкнуло глазами в немыслимой злобе; сразу после этого цепи со звоном упали, но и чучело повалилось тоже, обернувшись просто пустой истлевшей шкуркой.
Луар осел на пол; руки его дрожали. Он совершил нечто большое и страшное — и совершенно зря, ведь не
Шкурка потрескивала, сворачиваясь, как в огне; через несколько минут среди цепей лежала только щепотка пепла. За окном быстрее, чем следовало, собиралась гроза.
Ты силён, с уважением сказал Фагирра.
Я слаб, подумал Луар. Я жалок. Мне нигде нет места…
За окном бледно полыхнула молния. Гром ударил глухо и с опозданием — будто неповоротливый хозяин гоняет на кухне таракана, и деревянный башмак его бьёт в то место, где усатая тварь была секунду назад…
«Нет места в этом мире, но, может быть…» По стеклу забарабанил дождь, тут же обернувшийся ливнем.
Как, почему ты не хочешь быть магом, удивился Фагирра.
Луар подошёл к окну и оттянул в сторону занавеску; мир по ту сторону стекла утопал в серой мути. Самое время подсесть к огоньку, прижаться к тёплому отцовскому боку и послушать историю о славных подвигах, о боях и походах, о разящем оружии и поверженных врагах…
Но-но, ублюдок, сказал призрак крысы. К чему эти сантименты… Дождевая вода размывает глину, где-то на склоне оврага обнажаются кости егеря, загрызенного волками в позапрошлом году…
Рука Луара нащупала на груди медальон.
Молния вспыхнула одновременно с ударом грома, и Луар разглядел на небе голубую сетку вен; в свете следующей вспышки он увидел Амулет на своей ладони — он был изъеден ржавчиной почти полностью.
Следующую молнию он увидел уже через прорезь. Гром оглушил его, как дубина.
…Человек сидел за клавесином; руки его неподвижно лежали на клавишах, и мелодия звучала сама собой. Старинная пастушья песенка, исполняемая с торжественностью гимна.
— Уймись, — сказал человек с кривой улыбкой. — И оставь меня в покое.
Один глаз его был живой и смотрел с мрачной насмешкой; другой, мёртвый и неподвижный, казался осколком стекла. Мелодия смолкла; теперь сидящий просто стучал по клавишам длинным сухим пальцем, и звук получался нудный, немузыкальный и однообразный.
— Спроси его, — пробормотал человек, рассеянно наклонив голову к плечу. — Он должен знать… У него большое преимущество — он жив… Хотя это как расценивать… М-м-м… Рано или поздно… А я уже успел, — и он ударил по клавишам, извлекая полный диссонансов аккорд.
— Вы кто? — спросил Луар и не услышал себя.
Человек за клавесином пожал плечами:
— Зачем они извратили его имя… И дали его тебе. Перевёртыш… — он вдруг захлопнул крышку
— Не обижайся… — незнакомец вздохнул. — Но если ворону вывалять в муке — она всё равно не станет лебедем, верно?
— Да, — сказал Луар.
Незнакомец вдруг усмехнулся:
— Разве небо покрыто кожей? Голубой кожей? И кровь и сукровица? И пылающие книги? Я знаю, ради чего… Но и он ушёл. Да, — и незнакомец печально покивал.
— Я пойду, — шёпотом сказал Луар.
— Да кто ж тебя держит, — рассеянно пробормотал незнакомец, снова открывая крышку клавесина.
За спиной у него оказалось огромное, до потолка, зеркало; в зеркале отражался печальный черноволосый мужчина с больными, почти собачьими глазами. Предыдущий Прорицатель, Орвин…
— Свечи только зажги, — сказал человек за клавесином. Пастушья песенка грянула снова — надсадно, как похоронный марш.
…Он открыл глаза.
В кабинете было темно, и за окном лил дождь. На письменном столе оплывала невесть откуда взявшаяся свеча.
В полдень весь город бросил работу, и развлечения, и любовь; недоеденные обеды стыли на столах. Потрясающий слух выгнал на улицу торговцев и белошвеек, студентов и мясников, простолюдинов и аристократов, взрослых, детей и стариков; огромная толпа хлынула по направлению к городским воротам, и чтобы сдержать столпотворение, стражникам не раз и не два пришлось пустить в ход древки копий.
Слух был прост и ошеломляющ: везут Сову!!
Свидетели исторического события знали, что обо всём увиденном они рано или поздно расскажут внукам.
Ворота оказались забиты народом — стража кричала до хрипоты, замахиваясь, а то и охаживая древками чьи-то спины. Толпа, возбуждённая и потому не особенно робкая, наконец-то уступила место процессии; Сова сидел на телеге, надменный, как король, которого встречают подданные.
В толпе случилось братание.
Люди вопили и целовались, поздравляли друг друга, бросали в воздух шляпы и обливались слезами облегчения; как-то само собой оказалось, что Сова был чуть не единственным горем большинства горожан и жителей предместья — теперь, говорили они друг другу, теперь-то мы заживём. Теперь все беды позади, эко его, душегуба, и поделом…
Шея Совы была обвязана грязной тряпкой; закованный в цепи, он смотрел по сторонам холодно и высокомерно, и те из горожан, кому выпало несчастье встретиться с ним взглядом, поспешно отводили глаза.
Впереди и позади телеги ехали победители, одолевшие легендарного разбойника и истребившие его шайку; толпа ревела от восторга, а цветочницы бросали в стражников свой товар, не заботясь о потерянном заработке.
На другой телеге везли работу для палача — спутанных сетью разбойников, схваченных живьём. Эти смотрели вниз, и кое-кому из наиболее смелых горожан удалось даже метко запустить в них камнем.