Преторианец
Шрифт:
– Займемся кройкой и шитьем, – бодро сказал Лобанов.
Он аккуратно оторвал низ, укоротив обновку до середины бедра. И натянул на себя. Прелесть!
Благодушествуя, Сергей вышел на свежий воздух. Пахло жасмином и олеандром. Просторный прямоугольный двор, окруженный колоннадой, был порезан на газоны и клумбы. По мощеным дорожкам прогуливались полуголые римляне, и все как один пялились на Сергея.
Странные взгляды мужчин он игнорировал. Смешки подавлял в зародыше – зыркал на любителей хиханек так, что у тех язык к нёбу присыхал. Но все равно непонятно… Остановившись у фонтана, Сергей
– Ты что ж это творишь, подлец?! – возгремел за его спиной гневный голос.
Лобанов обернулся и предстал перед матроной в столе, подпоясанной под могучей грудью и ниже неразличимой талии. Волосы матроны были распущены, и вились, аки змейки Медузы Горгоны.
– Как тебе только не стыдно?! – поддержала товарку ее подруга со сложной прической на голове. Она аж заикалась от негодования.
– Да что на него слова тратить?! – закричала третья.
– Наглость какая! – завопила четвертая, согнутая старостью в три погибели, и огрела Лобанова палкой.
Первая матрона завизжала басом и вцепилась Лобанову в волосы, мотыляя его голову туда и сюда, а прочие накинулись, и давай мутузить гладиатора – кулаками, палками, полотняными вифинскими зонтиками, ногами…
– Да вы что, сдурели?! – заорал Лобанов, теряясь и отмахиваясь от озверелого бабья.
– Это мы-то?! – рассвирепела первая матрона. – Это ты сдурел! Похабная твоя морда!
Треснула, разрываясь, оранжевая туника. Пригибаясь и закрывая голову, Лобанов дал деру. Вслед ему полетели палки и проклятия.
Влетев в термы, Лобанов остановился и содрал с себя остатки туники. Что за хрень?!
– Ты чего?! – спросил вышедший подышать Искандер.
– Да тетки здешние взбесились! – сердито ответил Лобанов. – Накинулись ни с того ни с сего, порвали тунику… Черт, пять минут всего и поносил! Вот же ж…
– Вот эту?! – выпучил глаза Искандер.
– Ну! – подтвердил Лобанов.
Тиндарид захохотал, сгибаясь в поясе и колотя кулаком по колену.
– Это… – выдавил Искандер между приступами неудержимого хохота. – Это ж оранжевый цвет, балда… Цвет брачного покрывала невесты! Понял? И ношение его мужчиной есть кощунственная издевка над чистотой и строгостью древних обычаев! Ох, я не могу!
Искандер упал на колени и продолжил хохотать.
– Да я-то откуда знал?! – рассердился Лобанов.
– Похабник… – пробулькал Искандер в изнеможении. – Кощун…
Лобанов не выдержал и тоже загоготал.
– Гладиатор, блин! – жизнерадостно орал Сергей. – Меня вот такая бабка-ёжка, полтора метра в прыжке, кэ-эк огреет клюкой! А тетки кэ-эк набросятся! А я не понимаю ничего! Сдурели вы, говорю, что ли?!
Искандер поднялся с полу, размазывая слезы по щекам, и простонал:
– Пойдем, жертва традиций!
Одевшись и поделив поровну золотые денарии, четверо гладиаторов покинули термы.
– Альта Семита – это далеко? – спросил Гефестай.
– В принципе, да, – ответил Искандер. – А тебе зачем? Это улица такая, на Квиринале…
– Да я знаю, – отмахнулся сын Ярная. – Вот, тут объявление! – Он подошел
– Район подходящий… – протянул Искандер. – И до Кастра Преториа близко!
– Пошли! – решил Лобанов. – Не ночевать же на улице!
И они пошли.
Название улицы – Альта Семита – ничего общего с семитами не имело и означало всего-навсего «Высокая тропа» – улица проходила по гребню холма Квиринал.
Дом Гая Аллея Нигидия Мая оказался громадной пятиэтажной инсулой, четырехугольником замыкавшей квадратный двор. Но это была не «хрущоба» для босяков-пролетариев, требующих хлеба и зрелищ, а весьма добротный многоквартирник для людей среднего достатка. Инсула имела балконы, огражденные решетками и засаженные зеленью. Зелено было и во дворе, там стояла пара статуй и журчал фонтан, а обширный вход украшали полуколонны из кирпича.
Хромой раб Прим, «управдом», показал гладиаторам «самую лучшую» квартиру на втором этаже. Вход был со двора, по каменной лестнице. Дверь с хитроумным замком открывалась в прихожую – темный сводчатый коридор, куда выходили двери двух спален-кубикул, тесного триклиния и «раздельного санузла» – ванной-лаватрины и латрины-уборной с мраморными удобствами, в которых всегда журчала спускаемая вода. До верхних этажей вода не поднималась, приходилось набирать ее в фонтане, а если приспичит, бегать в общественный туалет.
Стены кубикул покрывали фрески, в свинцовые рамы окон были вставлены пластинки слюды, но самое главное удобство таилось по углам – фигурные керамические раструбы хипокауста. Когда в зимние холода те, кто прописан на третьем этаже и выше, будут греть озябшие руки над жаровнями, хипокауст разольет по кубикулам теплый воздух, нагретый в подвальной топке.
Но за всю эту благодать Прим стребовал две тысячи сестерциев в год! Две тыщи сестерциев, – считал Эдик упавшим голосом, – пятьсот денариев, двадцать ауреев… «Да на пятнадцать сестерциев можно спокойно целый месяц жрать!» – возмущался Гефестай. «Тебе на еду придется тратить по двадцать…» – уточнил Эдик. «Надо же, все как в Москве! – усмехнулся Лобанов. – Цены на жилье дикие, и фиг их одомашнишь! Плати, Искандер…» Искандер закряхтел и отсчитал двадцать золотых.
И стали они жить-поживать да добра наживать.
Мир-Арзал стоял в роскошном перистиле хозяйского домуса и завидовал. Всему. Роскошным рядам колонн из зеленого мрамора, голубой водице хауза-имплювия, пышным клумбам, засаженным мягким аканфом, алоэ, тамариском, маргаритками, красным маком, нарциссами, мозаичным дорожкам, – ходишь по ним, будто полотна Рубенса топчешь…
Мир-Арзал вздохнул и поплелся в атриум – скоро разнарядка, господа заговорщики посовещались и готовы загрузить слуг своих поручениями.