Преторианец
Шрифт:
Толпа загомонила, поддерживая речение «святого».
– Ересь! – вопил Сикст. – Горе тебе, антихрист! Разверзлась пред тобою бездна, грехи твои тяжкие клонят тебя к могиле вечной! Грядет суд страшный, и вострубят ангелы небесные, но зов не пробудит труп твой, ибо ты умрешь навеки, и в спасеньи тебе отказано Господом! Ибо переполнилась твоя мера, и час твой близок!
Толпа зароптала в гневе и замешательстве. Кому верить? Святому или Сиксту?
– Красиво глаголешь! – крикнул Лобанов. – И опять врешь! Ничего передо мною не разверзлось! И за Господа ты не расписывайся, он как-нибудь и без тебя разберется с мерами и часами!
Абсолютная
– Аллилуйя! Аллилуйя! [111]
– Господи, помилуй! Господи, помилуй!
– Верую в Отца, и в Сына, и в Святаго Духа!
– Не в то веруешь, собака!
– Иисус – сын человеческий!
– Молчи, паскуда!
«Возлюбленные братья во Христе» сцепились, ладони сжались в кулаки, и пошла драка! Крики стоявших за божественную природу Христа мешались с воплями приверженцев человечности Иисуса, а доказательствами правоты с обеих сторон служили хук справа, прямой слева, пинки и тумаки.
111
Аллилуйя! – Хвала богу! Буквально – «Восхвалим Вечного!»
Сергей приблизил губы к ушку Авидии и громко сказал:
– Пойдем отсюда! Ну их всех!
Он обнял Авидию за плечи и повел. Восторженная Авидия вцепилась в него обеими руками, а Киклоп прикрывал их отступление.
Вся троица спустилась галереей ниже, прошла чередой капелл и крипт, пока не забрела в тихий закуток, где у стен с пустыми локулами стояли лежаки, застеленные овчинами.
– Ты, наверное, устал, – предположила Авидия.
– Есть немного…
Лобанов тяжело опустился на лежак.
Авидия Нигрина присела рядом, и мысли Сергея мигом поменяли течение. Посмотрев на парочку, Киклоп потоптался и забурчал:
– Схожу до дому, пожалуй… Гляну, что там и как…
– Ой, Киклопик! – оживилась Авидия. – А ты еще придешь?
– Так мне возвращаться? – взбодрился великан.
– Конечно! – расширила глаза девушка.
Киклоп, счастливо улыбаясь, ушел, утягивая за собой тени. Стало темнее – одна полуоплывшая свеча не разгоняла мрак. Авидия томно вздохнула.
Лобанов протянул руку и погладил девушку по волосам, коснулся плеча, провел пальцами по стройной шее, ущипнул за нежную мочку ушка.
– Сергий… – прошептала Авидия.
В потемках зашелестела туника, и Сергей почувствовал вдруг теплое дыхание девушки на своей щеке.
– Авидия…
Он повел рукой, прикасаясь к плоскому девичьему животику, всею ладонью приподнял круглую, упругую грудь, вмял пальцы, нащупывая отвердевший сосок. Руки Авидии слепо шарили по его телу, потом отстранились. Зашуршала туника. Лобанов поспешно содрал с себя свою и осторожно подал руки, натыкаясь на гладкое, горячее, шелковистое.
И именно в момент близости с Авидией Нигриной, патрицианкой, дочерью сенатора и консуляра, Лобанов сложился, сочетался с миром этого времени, миром диким и необузданным, надменным и покорным, мудрым и наивным. Сергей перестал прибавлять почти двадцать веков разницы, он вычел их и вывел за скобки.
– Тебе не больно, ocelle mi? [112] – прошептал Лобанов.
– Мне хорошо… – выдохнула Авидия.
Они
– Наверное, я согрешила… – пробормотала Авидия.
– Самый тяжкий грех, – глубокомысленно изрек Сергей, – это не грешить вовсе…
112
Ocelle mi (лат.) – радость моя.
– Ага…
Девушка потянулась, дотягиваясь до Сергеевых губ чмокнула и прижалась теснее.
В галерее замелькал свет факела, но шагов слышно не было.
– Это Киклопик, – сказала Авидия, – он один так ходит, бесшумно, как привидение…
Сергей осторожно освободился от гладких рук и ног возлюбленной и сел. Натянул свои галльские штаны, Авидия лениво прикрылась туникой. В проеме появился Киклоп, волоча два пухлых тюка. Заметив голые ноги Авидии, германец довольно оскалился.
– Я тут прихватил кой-чего… – проворчал он, опуская ручную кладь, и поманил Сергея пальцем: выйдем, мол.
Сергей, быстро затянув ремешки мягких полусапожек, встал и вышел. В галерее сохранялась тишина, только издалека, откуда-то из глубин гипогея, долетало эхо молитвы.
– Что еще не слава богу? – спросил Лобанов.
– Да вот… – буркнул Киклоп и шумно вздохнул. – Я там прошелся туда-сюда, покормил Зару и Бару, лошадям корма задал, короче, помелькал. А все там – и черный этот, и Пальма, и хозяин… Народу… Стража повсюду, злые все, орут… Еле отбрехался! Показал им череп вора позавчерашнего, поверили вроде, что твой… Во-от… И тут – гонец! Откуда-то из Аквитании, от Попликоллы, старого знакомца всей братии. Попликолла одно только слово и прислал – «Согласен!» Ну, все зашумели, хозяин сел ответ писать, а Квиет кликнул Радамиста. Короче, послали они этого иберийца с письмом, чтобы Попликолла знал, когда и куда двигать свои когорты…
– Та-ак… – тяжело сказал Лобанов. Подумав, он добавил: – Гонца надо обязательно перехватить! Ч-черт… Я-то думал сегодня обо всем доложить Аттиану, и пусть у него голова болит, но… Сколько времени хоть?
– Рано еще. Часа три до рассвета…
– Сделаем так, – решил Лобанов. – Я к своим, и мы догоняем гонца. А ты… Слушай, Киклоп, будь другом, сходи с утра в Кастра Преториа, разыщи там префекта и доложи ему обо всем! Сможешь?
– А чего ж… – проворчал великан. – Доложим… Может, и мне с вами махнуть? Места те мне знакомые…
– А с кем я Авидию оставлю? Нет, Киклоп, ты здесь нужен.
– Ладно… Пойдем, у меня там кони привязаны…
– Ну, вообще хорошо! Секундочку…
Сергей вернулся в крипту. Авидия спала, тихонько посапывая и улыбаясь во сне. Лобанов наклонился и поцеловал ее. Девушка вздохнула, пробормотала что-то невнятное. На цыпочках покинув крипту, Сергей вышел в галерею.
Вдвоем они пробрались по галерее, спустились ярусом ниже, покружили, поднялись и вышли в широкий коридор. Потянуло свежим воздухом. Киклоп вывел Сергея в вестибул и на улочку. Отсюда вход в гипогей казался чем-то средним между спуском в подвал и парадным подъездом – низкая дверь вела под холмик, но была обрамлена парой колонн и маленьким фронтоном.