Преторианец
Шрифт:
– Вот теперь баланс сошелся! – сказал Гефестай удовлетворенно, подбивая кровавую бухгалтерию войны.
Жара не спадала. Насколько хватал глаз, среди низкорослых дубков, под палящим матово-серебряным солнцем, заполнившим все небо, пылилась белая раскаленная дорога. По обочинам рос испанский тростник, стройный, негнущийся, с длинными лентовидными листьями. Стояла духота, а все движение воздуха сводилось к непрерывному слепящему трепетанию, размывавшему виды.
– Мистраль, мистраль… – бурчал Гефестай,
Зато как стрекотали цикады! Оглушительно, на разрыв, полня все вокруг неумолчным звоном! Словно все будильники мира устроили слет и торжественно звонили, спуская пружины. Хотя какие сейчас будильники…
– Немаус! – сказал Искандер тоном Зулькарнайна, [122] приведшего фаланги под стены Вавилона.
Четыре коня поменяли масть из-за пыли, стали скорее саврасыми, чем вороными. Четырех всадников будто загримировали или осыпали мукой, а тонкий налет праха на утомленных лицах расчерчивали по вертикали струйки пота. Шагом они миновали ворота Немауса, стандартного поселения в завоеванной Галлии, – это была квадратная крепость, прочерченная, как римский лагерь, двумя главными улицами – Декуманус и Кардо, и застроенная по четкому плану. Стражники не придирались, и «аусвайс» тыкать им в нос не пришлось.
122
Искандер Зулькарнайн, то есть Александр Двурогий – так, на свой лад, прозывали Александра Македонского в Средней Азии.
Миновав квадратный храм, гладиаторы проплелись на форум. Там, в тени двухэтажной базилики, струилась вода, стекающая из акведука в длинный бассейн. Дряхлый старикашка сидел рядом и собирал ассы за водоснабжение.
Солнце настолько пропекло гладиаторов, что они рады были сунуть деду и серебряный денарий. Дед принял плату, опасливо посматривая на мечи в ножнах и арбалеты за спинами.
– Дай отряхну! – сказал Гефестай и так отряхнул пыль с Лобанова, что синяки оставил на спине.
– Лучше сразу убей! – вырвался Сергей. – Чего зря мучать? Подставляй спину!
Гулкие хлопки наполнили Немаус белой пылью от растертого песка. Лобанов зачерпнул воды в ладони и с наслаждением омыл лицо, растворяя пыльную корку, замешанную на поте.
– Ух, хорошо! – выдохнул Эдик. – Как говорил мой дед Могамчери: «Вкус воды узнаешь в жару!»
Сергей хмыкнул и обратился к старику:
– Почтенный, не проезжал ли тут один тип с охраной из черных?
Старик закивал лохматой башкой.
– Проезжали, проезжали! – заговорил он дребезжащим голосом. – Еще за воду платить отказались! Набрали полные фляги и поскакали! А этот, который белый, по виду – сириец или армянин, с вигилами нашими калякал…
– А давно это было?
Старик показал на большую клепсидру, цедящую время под навесом базилики.
– Да вон, клепса еще не откапала!
– Порядок…
– Босс! – сказал Эдик. – Я в лавку сбегаю, куплю чего-нибудь пожевать!
– Бери тогда на всех!
Эдик убежал, ведя своего коня под уздцы, а Лобанов медленно прошелся под стенкой базилики, по тенечку, наблюдая за житием провинциального местечка. В принципе, вид был тот же, что открывался из окон их квартиры на Альта Семита. Двое пацанов лет восьми-девяти, загорелые как нубийцы, бегали голышом, но в сандалиях – каменные мостовые обжигали ступни. За мальчишами снисходительно наблюдала девчонка-ровесница, но в тунике, «как большая». Пацаны играли в гладиаторов: тот, что помельче, изображал ретиария и размахивал обрывком рыбацкой сети, а парнишка постарше отмахивался деревянным мечиком.
Набросив на голову
Гулкий звон разнесся по форуму, и большая клепсидра на храме перевернулась, начиная капель по новой.
– А где Эдик? – лениво спросил Искандер.
Лобанова кольнула тревога.
– В лавку пошел, – ответил разомлевший Гефестай.
– Он что, в Арелат двинул?
– За мной! – решительно сказал Сергей.
Окатив вороного из ведра – конь затряс головой, выражая одобрение, – Лобанов повел его за собой. Следом двинулись Гефестай и Искандер, таща своих скакунов.
– Ищем альпа! – надумал Искандер.
– Особая примета! – хмыкнул Гефестай, но чувствовалась в его словах и капелька нервозности.
Долго им искать не пришлось. Вороной Эдика стоял, привязанный к коновязи у большого серого дома с колоннами. Курия. [123] В узкую тень у дверей жался страж порядка – вигил. Снаряжен он был как легионер, в короткую тунику, на поясе меч, только ни щита, ни панциря ему не полагалось.
123
Курия – административное здание, присутствие.
– Что-то там дедуся говорил про Радамиста… – протянул Сергей.
– Типа, тот с вигилами балакал? – уточнил Гефестай.
– Типа…
Сергей привязал своего коня и сунул постовому денарий.
– Посторожи, служивый! – бросил он властно, и растерявшийся вигил принял монету.
Лобанов прошагал прохладным коридором курии и выбрался во внутренний двор. В тени галерей толклись вигилы числом до контуберния. Двери в темный таблин, занятый префектом Немауса, были открыты. Префект восседал за столом и что-то торопливо строчил пером на папирусе. У одной стенки выстроились шесть ликторов [124] в пропотевших туниках, а в стене напротив имелась бронзовая решетка, за которой стоял бледный от злости Эдик Чанба и выкрикивал нецензурщину.
124
Ликтор – служитель, сопровождавший магистрата, то есть должностное лицо.
– Что здесь происходит? – резко спросил Лобанов, входя в таблин.
Префект глянул исподлобья. Потянулся, отвалился в резном кресле, усмехнулся.
– Все пожаловали? – спросил он и перевел взгляд на Эдика: – Ты сказал правду, варвар! Они все пришли! Стража!
– В чем его обвиняют? – спросил Лобанов, сдерживаясь.
– Этот варвар, – затянул официальным голосом префект, – украл коня ценной породы у самого префекта претории Публия Ацилия Аттиана!
– Что ты несешь, канцелярская крыса! – заорал Эдик.
Лобанов сделал ему знак молчать.
– Вот мое удостоверение! – сказал он и сунул под нос префекту клочок кожи с императорской печатью. – Мы посланы сюда по приказу префекта претории, и если всякие хорьки в тогах будут нам мешать, у нас будут все основания полагать, что данные хорьки суть враги народа и повинны в преступлении против Рима и Августа! В таком случае эти самые хорьки будут вывернуты наизнанку! Понял?!
– Стража! – заблеял префект.
Ликторы заметались, но под прицелом арбалета Гефестая замерли в аллегорических позах. В дверь вломились вигилы, ширкая мечами.