Преторианец
Шрифт:
— Я в Нью-Йорке виделась с Клайдом. Огромный успех и полное разложение. Девочки все моложе и моложе. Я чувствовала себя такой… заслуженной.
Она опять сверкнула улыбкой, чуть выпятив нижнюю губу.
— Он, кажется, пытался покончить с собой из-за тебя? В Париже?
— Разве? Ах да, кажется. Но у него ничего не вышло.
Она прошлась по комнате, развернулась на каблуке, вздохнула.
— Зря я придумала сюда прийти. Не надо было. Мне казалось, будет опять, как в Париже, но нет, все по-другому. Наверно, я стала другая. Все равно, мне надо идти. Правда, Роджер,
— В чем дело? У тебя нервы в совершенном беспорядке. Из-за Макса?
— Ты мне писал, Роджер. Я получила твое письмо той осенью. Тринадцать лет назад. Я его до сих пор храню, в самом заветном месте. Я была в Англии, в школе, и ты написал мне очень милое письмо.
— Помнится, ты на него так и не ответила.
— Нет, я отвечала, правда, отвечала. Ты просто предпочел забыть. Очень уж тебя смутил мой ответ. Я послала его тебе на какой-то банк в Вене. Ты обещал получить там почту…
— Я его не получил.
— Вот так, — усмехнулась она, — и решаются судьбы людей.
— Почему ты так говоришь?
— Слушай. — Она задыхалась. — Я затем и хотела тебя повидать… из-за того письма, и потому-то я теперь должна уйти. Мысль была глупая, как ни посмотри, но я еще могу, так сказать, отменить выступление. Пожалуйста, позволь мне просто уйти…
— Но почему, Сцилла? Это было так давно…
— Потому что в том письме я высказала все, что не посмела сказать тебе с глазу на глаз.
— Послушай, тебе было четырнадцать…
— Ты же знаешь, какой я была. Я ведь все тебе рассказала, чуть не все свои тайны. — Она налила себе джина и тоника, размешала, отпила. — Не думала, что это будет так тяжело. Но мне как будто снова стало четырнадцать. Я написала тебе, что в то лето я полюбила тебя… с первого дня. Это было ужасно. Я занималась всеми этими делами с Клайдом и думала, это ничего не значит, никто не узнает. А потом встретила тебя, и ты был так добр ко мне, и тратил на разговоры со мной столько времени, и обращался со мной, как с настоящим человеком… А потом ты застал меня с Клайдом, и я думала, если расскажу тебе все, это создаст между нами своего рода близость… Я возбуждалась, когда выкладывала тебе все это, и надеялась, тебя это тоже возбудит… Но я подумала, если сказать тебе, что я тебя люблю, ты решишь, что я просто глупая, сексуально озабоченная девчонка, которая ничего не знает и ни о чем не хочет думать, кроме как о сексе… А я и не могла думать ни о чем, только о том, как мне хочется почувствовать тебя в себе, и чтобы ты увидел меня голой… Я все выложила в письме. Я просила тебя вернуться в Англию и жениться на мне или сделать своей любовницей… Все эти годы я думала, что ты получил письмо, прочитал и не захотел ответить — теперь понимаешь, почему мне нельзя было сюда приходить, нельзя было об этом заговаривать, но я должна была спросить, почему ты так и не ответил — я вложила сердце в то письмо, а в ответ ни слова.
— Не знаю, верить ли тебе, — сказал он.
— Господи, какой же ты ублюдок!
— Сцилла, если бы я получил то письмо, я бы тебе ответил.
— Я писала, как я рада, что ты видел меня в постели с Клайдом — мне хотелось показать тебе мои маленькие груди. Я воображала себя такой опытной из-за тех мужчину которых тогда тебе говорила, а когда я встретила тебя, стала снова ребенком. Я так старалась тебе
Лицо ее покрылось испариной, глаза смотрели в пустоту, казалось, она сейчас упадет в обморок.
— Но ты так и не ответил мне, а Макс дождался, пока я стану взрослой. Макс поехал за мной, и навещал меня в школе, и угощал чаем с пирожными и обедами в гостиничных ресторанах, и приносил подарки, которыми можно было похвастаться перед девочками, и поддерживал меня, и в конце концов я вышла за него, потому что никто другой не заботился обо мне так долго. Ох, я вышла за Макса, к добру или к худу, и для него это стало мучением. Как ты думаешь, Роджер, ты смог бы меня поцеловать?
— Ради прошлого?
— Ради меня, милая моя скотина!
И она склонилась к нему и взяла его лицо в ладони и надолго прижалась губами к его губам. Оторвалась, только когда совсем задохнулась. Губы у нее блестели.
— Неужто это было так страшно?
— Сцилла, попробуй быть благоразумной…
— Ты еще не понял? Ни при чем тут благоразумие! Нет и не было у меня никакого благоразумия!
— Ты — чужая жена. Память тебя обманывает. Ты вовсе не любила меня в Париже. Ты просто испытывала свою новую власть над мужчинами. Власть секса. Я чувствовал ее, трепетал перед ней, как и все мы… Она висела в воздухе, как запах, ты была такой зрелой, такой талантливой, яркой — и такой юной…
— Я последние годы стала весьма неуравновешенной. — Она вскинула голову в готовности защищаться от обвинений. — Тут ты прав. Совсем было рехнулась… Ну, до Бедлама не дошло, но в санаторий попала. Меня лечил врач из Вены.
— От чего? Ты жевала коврик для ног и лаяла?
Она не слушала.
— Тебе обо мне рассказывали?
— Что?
— Не надо вилять, Роджер. Если еще не рассказывали, так расскажут. А если ты уже слышал, так вполне можешь верить.
Она распахнула глаза. Они, казалось, плескались, как море, грозя поглотить его. Такие огромные глаза, и цвет незабываемый. Сейчас в них стояла мольба невинного ребенка.
— Бедный Макс, он хранил мне верность в самых мерзких ситуациях. Наверно, я должна была предвидеть… Начало было довольно скандальным, правда?
— По меньшей мере вызывающим.
— Тебе очень повезло, что ты не получил моего письма и не вернулся ко мне, Роджер. Я бы устроила тебе ужасную гонку. — Она вздернула подбородок. — А может, еще и устрою.
— Никак нельзя. Ты жена Макса Худа.
— Увидим. Мне совсем скоро надо уходить, так что нельзя ли попросить тебя еще об одном одолжении?
— О каком?
— Поцелуй меня еще раз. Только теперь сам. Всего раз. Я не кусаюсь.
Он взял ее за плечи, поцеловал твердо, но в поцелуе было больше любопытства, чем страсти. Он понимал, что делает ошибку. Правда была проста: она жена Макса Худа.
— Ты меня боишься, да, Роджер? Думаешь, стоит только поддаться, и ты пропал. Честно говоря, мне кажется, ты тут почти наверняка прав. Мне говорили, что если я как следует возьмусь, устоять практически невозможно.