Превращение
Шрифт:
— Спасибо, я как-нибудь сам, — отказался Сэм.
— Брось. — Я протянул ему бутылку, но он покачал головой. — Это поможет тебе расслабиться. Выпьешь — и в гробу ты видал эту ванну.
Голос у Сэма стал чуточку менее дружелюбный.
— В другой раз.
— Приятель, — сказал я, — я пытаюсь найти к тебе подход. Я пытаюсь помочь тебе. И себе самому заодно.
Я дружески ухватил его за локоть, Сэм попытался выдернуть руку, но как-то без убежденности. Я потянул его к выходу из кухни.
— Коул, — сказал Сэм. — Ты пьян. Пусти.
— А я говорю тебе, что все прошло
Мы были уже в коридоре. Сэм снова попытался выдернуть руку.
— Нет, не передумал. Коул, хватит. Ты что, с ума сошел?
Он рванулся прочь. От двери в ванную нас отделяли считаные шаги. Сэм уперся, и мне пришлось тащить его обеими руками. Он оказался на удивление сильным; не ожидал, что такой хлюпик может оказать серьезное сопротивление.
— Я помогу тебе, а ты — мне. Подумай, насколько легче тебе станет, когда ты взглянешь в лицо своим демонам, — продолжал я.
Не уверен, что так оно и случилось бы на самом деле, но звучало это солидно. Должен также признаться, что мне и самому любопытно было взглянуть, как поведет себя Сэм, оказавшись перед грозной ванной.
Я втащил его в ванную и локтем включил свет.
— Коул, — севшим внезапно голосом произнес Сэм.
Это была всего лишь ванна. Пустая ванна, совершенно ничем не примечательная: кремовый кафель на стене, отдернутая белая занавеска. Дохлый паук на дне. При виде ее Сэм вдруг рванулся у меня из рук, да с такой силой, что я с трудом его удержал. Я почувствовал, как напряглись все его мышцы.
— Пожалуйста, — попросил он.
— Это всего лишь ванна, — сказал я и обхватил его руками.
Впрочем, это было излишне. Он весь обмяк.
Недолгий миг я видел перед собой то, чем она являлась на самом деле, то, какой я, должно быть, видел ее первые семь лет моей жизни: ничем не примечательную ванную комнату, обшарпанную и прозаическую. Потом я наткнулся взглядом на ванну, и земля ушла у меня из-под ног. Я…
Сидел в комнате за обеденным столом. Отец сидел рядом; мать вот уже несколько недель не садилась от меня поблизости.
«Я не могу больше любить его, — сказала она. — Это не Сэм. Это тварь, которая иногда кажется похожей на него».
Передо мной на тарелке лежал горох. Я терпеть не мог горох. Видеть его на тарелке было странно, потому что мама это знала. Я не мог отвести от него глаз.
«Я знаю», — произнес отец.
Меня тормошил Коул.
— Ты не умираешь, — твердил он. — Тебе просто так кажется.
Родители держали меня за тощие руки. Меня поставили перед ванной, хотя вечер еще не наступил и я был в одежде. Родители уговаривали меня залезть в нее, а я отказывался, и, по-моему, это их даже обрадовало, потому что так им было легче, чем если бы я доверчиво повиновался. Отец взял меня на руки и опустил в воду.
— Сэм, — произнес Коул.
Я сидел в ванне, полностью одетый; темные джинсы намокли и потемнели, вода пропитала мою любимую синюю футболку в белую полоску, ткань начала липнуть к ребрам, и на секунду, всего на один милосердный миг мне показалось, что это всего
— Сэм, — повторил Коул.
Я ничего не понимал, а потом понял.
Это случилось не в тот миг, когда я ловил взгляд матери, а она упорно смотрела на край ванны и сглатывала, снова и снова. И не когда отец пошарил у себя за спиной и позвал мать по имени, чтобы она посмотрела на него. И даже не когда она взяла из его протянутой руки бритву, очень осторожно, как будто выбирала из блюда с угощениями хрупкий крекер.
Это случилось, когда она наконец взглянула на меня.
В мои глаза. В мои волчьи глаза.
Я все понял по ее лицу.
И в это мгновение они затолкали меня под воду.
Сэм куда-то ускользнул. Не знаю, как это еще описать. Глаза у него стали… пустые. Я потащил его в гостиную и принялся тормошить.
— Очнись! Мы вышли оттуда! Оглянись по сторонам, Сэм! Мы оттуда вышли.
Я отпустил его запястья, и Сэм сполз на пол, привалился к стене, обхватив голову руками. Внезапно стало казаться, что он состоит из локтей, коленей и суставов, сплетенных в один безликий клубок.
Не знаю, что я чувствовал, глядя на него. Понимая, что происходящее с ним — что бы это ни было — дело моих рук. Я почти ненавидел его за это.
— Сэм? — повторил я.
После долгого молчания он произнес тонким и слабым голосом, не поднимая головы:
— Оставь меня в покое. Оставь в покое. Что я тебе сделал?!
Он судорожно дышал, в груди у него что-то клокотало. Это не походило на рыдание, скорее на приступ удушья.
Я смотрел на него сверху вниз, и внезапно горло у меня перехватило от гнева. Какого черта он так раскис? Подумаешь, паршивая ванна! Сделал из меня настоящее чудовище, хотя я всего-навсего подвел его к самой обычной ванне! А я ведь совсем не такой, каким он меня считает!
— Бек тоже пошел на это добровольно, — сказал я ему, потому что сейчас он не мог ничего мне возразить. — Он сам мне сказал. Он сказал, что после юридической школы у него было все, а он был несчастен. Он хотел покончить с собой, но один мужик, Пол, убедил его, что есть другой выход.
Сэм молчал, все так же судорожно дыша.
— И это было именно то, что он предложил мне, — продолжал я. — Только у меня не получается быть волком. И не говори, что ты не желаешь этого слышать. Ты ничем не лучше меня. Посмотри на себя. Не тебе упрекать меня в ненормальности.
Он не сдвинулся с места, и тогда это сделал я. Я подошел к задней двери и распахнул ее. Пока я накачивался виски, наступила ночь, темная и ледяная, и наградой мне стала разрывающая внутренности боль в животе.
Мне все-таки удалось сбежать.
27
Я заставил себя обмять тесто, сформовать буханку и поставить ее в печь. Голова гудела от слов, слишком отрывочных и бессвязных, чтобы попытаться сложить из них стихи. Я был наполовину здесь, в старенькой кухне Бека, наполовину непонятно где, и эта ночь могла быть и сейчас, и десять лет назад.