Превращение
Шрифт:
Потом мама произнесла:
— Мы не хотим оставлять тебя с ним наедине на такое долгое время. Мы ему больше не доверяем.
И мне тоже. Ну давайте, скажите это вслух.
Но они не сказали.
— Ответ — нет, Грейс, — отрезал папа. — Увидишься с ним завтра, и скажи спасибо, что мы вообще тебе это разрешаем.
— Разрешаете?! — переспросила я, стискивая кулаки. Во мне заклокотал гнев, щеки запылали, и внезапно я поняла, что не могу больше сдерживаться. — Большую часть моей жизни вы где-то отсутствовали, а теперь заявляетесь в мою комнату и говорите: «Прости, Грейс, нет, скажи спасибо, что мы не отбираем у тебя тот кусочек жизни, который тебе удалось построить для себя самостоятельно,
Мама всплеснула руками.
— Ох, Грейс, честное слово. Хватит раздувать из мухи слона. Как будто нам и без этого не хватало доказательств, что ты еще недостаточно взрослая, чтобы проводить с ним столько времени. Тебе всего семнадцать. У тебя вся жизнь впереди. Это не конец света. Через пять лет…
— Хватит! — оборвала ее я.
К моему удивлению, она умолкла.
— Хватит твердить мне, что через пять лет я забуду, как его звали. Прекрати разговаривать со мной, как с ребенком. — Я вскочила, отшвырнув одеяло в сторону. — Вы оба слишком долго отсутствовали, чтобы теперь делать вид, будто представляете, что делается у меня в голове. Почему бы вам не отправиться куда-нибудь на званый ужин, открытие очередной галереи, показ или презентацию? Ах да. Вы именно туда и едете. Определитесь уж наконец, кто вы мне — родители или соседи. А то нелогично как-то получается.
Повисла долгая пауза. Мама смотрела куда-то в угол, как будто в голове у нее звучала какая-то фантастическая песня. Папа недовольно хмурил брови. Наконец он покачал головой.
— Придется нам серьезно поговорить, когда мы вернемся домой, Грейс. Не очень-то хорошо было с твоей стороны затевать этот разговор, зная, что у нас не будет времени довести его до конца.
Я скрестила на груди руки со сжатыми кулаками. У него не выйдет пробудить во мне чувство вины за сказанные слова. Не выйдет. Слишком долго я ждала возможности произнести их вслух.
Мама взглянула на часы, и чары рассеялись.
— Продолжим этот разговор позже, — бросил папа на пути к двери. — Нам нужно ехать.
— Очень надеемся, что ты не заставишь нас пожалеть о своем доверии и не уйдешь вопреки нашему запрету, — добавила мама, как будто повторила то, что услышала от папы.
Впрочем, ни о каком их доверии речи на самом деле не шло, поскольку, когда я после их отъезда вышла на кухню, оказалось, что они забрали с собой ключи от моей машины.
Я не расстроилась. В рюкзаке у меня лежал запасной комплект, о котором они не подозревали. Внутри у меня разрасталось что-то незримое и грозное, и быть пай-девочкой я больше не желала.
К дому Бека я подъехала на рассвете.
— Сэм? — позвала я.
Ответа не было; первый этаж был явно необитаем, поэтому я направилась по лестнице прямиком на второй. Комнату Сэма я нашла сразу. Солнце еще не успело подняться из-за деревьев, и комнату освещал болезненный серый свет, но и этого скудного освещения мне хватило, чтобы заметить в ней признаки жизни: сбитое одеяло и джинсы, кучкой сброшенные на полу рядом с вывернутыми наизнанку носками и мятой футболкой.
Я долго стояла перед кроватью, молча глядя на скомканное белье, а потом забралась в постель. От подушки пахло Сэмом, и после бесконечных ночей, проведенных без него, я почувствовала себя на седьмом небе. Я не знала, куда он ушел, но была уверена, что скоро вернется. У меня уже было такое чувство, что он тут, рядом со мной. Веки у меня вдруг налились свинцовой тяжестью.
Меня охватил целый клубок чувств, мыслей и ощущений. Грызущая боль в животе. Зависть при мысли об Оливии в волчьем обличье. Жгучий гнев на родителей. Лютая тоска по Сэму. Прикосновение чьих-то губ к моему лбу.
Сама того не заметив, я провалилась в сон — вернее, очнулась
Обычно, просыпаясь в непривычной обстановке — у бабушки или в гостиничном номере несколько раз в детстве, — я в первый же миг понимала, что свет другой и подушка тоже не моя, но какое-то время не могла сообразить, где нахожусь. Здесь же, в комнате Сэма… я просто открыла глаза, и все. Такое впечатление, что мое тело не смогло забыть, где я нахожусь, даже пока я спала.
Так что, когда я перевернулась на спину и увидела под потолком птиц, я не удивилась, а только заинтересовалась. Десятки сложенных из бумаги птиц всевозможных форм, цветов и размеров медленно колыхались в потоках теплого воздуха из вентиляционных отверстий, точно в замедленной киносъемке. В ярком дневном уже свете тени птиц разбегались по всей комнате: по потолку, по стенам, по кипам книг и забитым до отказа книжным полкам, по одеялу, по моему лицу. Это было прекрасно.
Интересно, сколько я проспала? И где Сэм? Потянувшись, я поняла, что из-за открытой двери доносится шум воды. Сквозь плеск душа смутно слышался голос Сэма, напевавший:
Идеальные дни из стекла Я расставил по полкам, Чтобы видеть, как тени от них длятся и закрывают Неидеальные дни внизу.Он пропел этот куплет еще дважды, заменив «длятся и закрывают» на «протягиваются и прячут», а потом на «наползают и укрывают». Голос у него был влажный и отзывался эхом.
Я улыбнулась, хотя видеть мою улыбку было некому. Ссора с родителями вдруг отодвинулась куда-то далеко-далеко. Отбросив одеяло, я поднялась и немедленно задела головой одну из бумажных птиц. Та понеслась куда-то по безумной орбите, я поймала ее и принялась разглядывать, из чего все они сделаны. Та, которую я задела, была сложена из газетного листа. Другая — из обложки глянцевого журнала. Третья — из красивой бумаги с замысловатым узором из цветов и листьев. Четвертая, похоже, когда-то была бланком налоговой декларации. Еще одну птичку, крошечную и кривобокую, сделали из двух склеенных скотчем долларовых банкнот. Следующую — из табеля школы дистанционного обучения в Мэриленде. За каждой из них стояла своя история, сложенная на память в журавлика; подвесить их все здесь, над кроватью, было очень в духе Сэма.
Я взяла в руки того, что висел прямо над подушкой. Измятый тетрадный листок был исписан почерком Сэма; словам эхом вторил голос, доносившийся теперь из ванной. Я разобрала строку: «Маленькая девочка в снегу».
Я вздохнула. Меня охватило какое-то странное чувство опустошенности. Той опустошенности, которая скорее благо, отсутствие ощущений, — как будто у тебя долго что-то ныло, а потом боль вдруг отпустила. Как будто я поставила на карту все, чтобы быть с кем-то, а потом поняла, что он — именно тот, кто мне нужен. Как будто я считала себя картинкой, а потом обнаружила, что на самом деле — лишь часть пазла, и вторая, идеально подходящая ко мне часть — вот она, рядом.
Я снова улыбнулась, и хрупкие журавлики заколыхались вокруг меня.
— Привет! — произнес с порога Сэм.
Голос у него был осторожный, неуверенный — мы столько дней провели порознь, что теперь непонятно было, в каких мы отношениях. Волосы у него были взлохмачены после душа и торчали в разные стороны; рубашка с воротничком придавала ему до странности чопорный вид, несмотря на то что была не отглажена и не заправлена в джинсы. Сэм! Сэм! Наконец-то Сэм!
— Привет, — отозвалась я, не в силах сдержать улыбку.