Превращение
Шрифт:
Мы двинулись к входной двери. Собака даже ухом не повела.
— По-моему, она все-таки дохлая, — сказала Грейс.
— По-моему, она тут для того, чтобы прятать под ней ключи, — отозвался я.
Грейс сунула пальцы в карман моих джинсов. Я уже занес руку постучать в дверь, когда увидел крохотную деревянную табличку, на которой маркером было написано: «Вход в студию с обратной стороны дома».
Мы обогнули здание и очутились перед щербатой бетонной лестницей. Чересчур широкие ступени вели вниз, в подвал; рядом с дверью красовалось написанное от руки объявление
Я оглянулся на Грейс.
— «Анархия инкорпорейтед». Надо же, как забавно.
Грейс метнула на меня испепеляющий взгляд и забарабанила в дверь. Я обтер внезапно взмокшие ладони о джинсы.
Дверь распахнулась, и на пороге появился еще один лабрадор, на этот раз вполне живой, и девушка лет двадцати с небольшим с красной банданой на голове. Внешность у нее была настолько необычной и непривлекательной, что уходила куда-то за грань уродства, где оно превращалось практически в красоту: огромный хищный нос, сонные темно-карие глаза и выдающиеся скулы. Черные волосы были заплетены в полдюжины перевитых между собой косиц, уложенных на макушке кольцом на манер этакой средиземноморской принцессы Леи.
— Вы Сэм и Грейс? Проходите.
Голос у нее был потрясающий, сложный — голос курильщицы, хотя пахло внутри кофе, а не сигаретами. Грейс, мгновенно воодушевившись, переступила через порог и двинулась на этот запах, точно крысы за дудочкой Крысолова.
Едва за нами закрылась дверь, мы словно перенеслись из подвала убогого домишки в оборудованную по последнему слову техники спасательную капсулу из другой вселенной. Перед нами находилась стена из микшерных пультов и компьютерных мониторов; темные панели звукоизоляции не пропускали сюда никаких звуков из внешнего мира; приглушенный свет падал на многочисленные клавиатуры и роскошный низкий черный диван. Одна стена была стеклянная; за ней располагалась темная звукоизолированная комнатка с пианино и набором разномастных микрофонов.
— Я Дмитра, — представилась девушка, протягивая руку для рукопожатия. Она невозмутимо взглянула на меня, и я немедленно перевел взгляд с ее носа на глаза; таким образом мы с ней заключили негласное соглашение: она не пялится на мои желтые глаза, а я — на ее нос. — Ты Сэм или Грейс?
Я улыбнулся этому безыскусному выпаду и пожал протянутую руку.
— Сэм Рот. Рад познакомиться.
Дмитра обменялась рукопожатиями с Грейс, которая возилась с лабрадором, и осведомилась:
— Ну, ребятки, что мы сегодня будем делать?
Грейс посмотрела на меня.
— Демозапись, наверное, — произнес я.
— «Наверное»? И какой будет аккомпанемент?
Я тряхнул гитарой в чехле.
— Ясно, — кивнула она. — Ты уже это делал?
— Не-а.
— Ясно, девственник. Что ж, ты попал по адресу, — сообщила Дмитра.
Чем-то она напоминала Бека. Она улыбалась и шутила, но я видел, что она наблюдает за нами с Грейс, обдумывает впечатления и делает выводы. Бек вел себя точно так же: изображал полную доверительность, хотя на деле прикидывал,
— Тогда вам туда, — продолжала она. — Хотите кофейку для затравки?
Грейс отправилась прямиком на кухоньку, которую указала ей Дмитра. Когда она скрылась, та спросила:
— И что ты слушаешь?
Я пристроил чехол на диване и вытащил гитару.
— Да много кого из альтернативщиков, — сказал я, пытаясь не показаться слишком претенциозным. — «Шинз», Элиота Смита, Хосе Гонзалеса. Дэмиена Райса. «Гаттер твинз». Все в таком духе.
— Элиота Смита, — протянула Дмитра, как будто больше никаких имен я не произнес. — Ясно.
Пока Дмитра возилась с компьютером, то ли изображая бурную деятельность, то ли и в самом деле что-то настраивая, вернулась Грейс с уродливой чашкой с оленем на боку. В конце концов меня отправили в соседнюю комнатку за стеклянной перегородкой. Дмитра установила два микрофона — один для моего голоса, другой для гитары — и протянула мне наушники.
— Это чтобы мы могли переговариваться, — пояснила она и вернулась в первую комнату.
Грейс осталась, лениво почесывая лабрадора за ухом.
Собственные пальцы казались мне грязными и слишком неуклюжими для той задачи, которую им предстояло решить; от наушников пахло всеми многочисленными головами, на которых они успели побывать. Притулившись на своем стуле, как на насесте, я жалобно поглядел на Грейс; в приглушенном свете она показалась мне прекрасной и изможденной, как угловатые модели с журнальных обложек. Я вспомнил, что утром не спросил у нее, как она себя чувствует. Может, она еще нездорова? Мне припомнилось, как она потеряла равновесие, выходя из машины, и попыталась скрыть это от меня. Я сглотнул, чтобы прочистить мгновенно пересохшее горло, и спросил совершенно не об этом:
— Может, заведем собаку?
— Давай, — великодушно согласилась Грейс. — Только я по утрам не буду с ней гулять. Меня с утра из пушки не разбудишь.
— Зато я никогда не сплю, — сказал я. — Я сам буду гулять.
В наушниках прорезался голос Дмитры, и я вздрогнул от неожиданности.
— Не мог бы ты немного поиграть и напеть что-нибудь, чтобы я настроила аппаратуру?
Грейс наклонилась и чмокнула меня в макушку, очень осторожно, чтобы не облить кофе.
— Удачи!
Мне хотелось, чтобы она осталась и напоминала мне, зачем я здесь, но в то же самое время петь песни о том, как мне ее не хватает, глядя при этом прямо на нее, было бы как-то странно, поэтому я отпустил ее.
Я устроилась на диване и стала делать вид, будто Дмитра не пугает меня. Сама она никаких разговоров со мной не затевала, колдовала над аппаратурой молча, а я боялась ей помешать, поэтому просто сидела и смотрела, как она работает.
По правде сказать, я рада была этому перерыву в разговоре, возможности посидеть молча. В голове снова начинало стучать, по телу разливался странный жар. От разговоров у меня заныли зубы; в носоглотке теплым ватным комом засела боль. Я промокнула нос платком, но он остался сухим.