Превращение
Шрифт:
Я чувствовала запах, который исходил от моей кожи, приторный запах миндаля, и понимала, что он говорит не только о сегодняшней ночи.
42
Самый долгий день в моей жизни начался и закончился, когда Грейс сомкнула глаза.
Наутро я проснулся и обнаружил, что Грейс не мирно спит в моих объятиях, а скорее разметалась поверх меня и моей подушки, придавив меня к постели. Из окна лился солнечный свет; лучи солнца прямоугольником обрамляли наши тела на кровати. Мы умудрились проспать все утро. Не помню уже, когда я последний раз так спал — как убитый, не обращая внимания на бьющее в глаза солнце. Приподнявшись на локте, я взглянул на Грейс, и меня охватило странное, гнетущее чувство, словно на меня разом навалилась тяжесть тысяч непрожитых дней, нагроможденных один на другой. Она что-то пробормотала в полусне и перевернулась ко мне лицом. Я заметил у нее на щеке красную полоску, но она тут же смазала ее запястьем.
— Фу, — сказала она и широко открыла глаза, чтобы взглянуть на руку.
— Дать тебе платок? — спросил я.
Грейс простонала.
— Я сама принесу.
— Все нормально, — сказал я. — Я уже встал.
— Нет, не встал.
— Встал. Видишь, я приподнялся на локте. Значит, я в тысячу раз ближе к тому, чтобы встать, чем ты.
В обычных обстоятельствах я бы поцеловал ее, или принялся бы щекотать, или погладил по бедру, или положил голову ей на живот, но сегодня мне было страшно ее сломать.
Грейс покосилась на меня, как будто такая сдержанность показалась ей подозрительной.
— Я могу просто вытереть нос о твою футболку!
— Вас понял! — отчеканил я и пошел за платком.
Когда я вернулся, ее спутанные волосы закрывали лицо, не давая мне разглядеть его выражение. Она молча вытерла руку и быстро скомкала платок, но я все же успел увидеть на нем кровь.
Внутри у меня все натянулось, как пружина.
Я протянул ей стопку бумажных платков.
— По-моему, надо отвезти тебя к врачу.
— Да какой от этих врачей толк, — отозвалась Грейс.
Она промокнула нос платком, но он остался чистым. Тогда она еще раз вытерла запястье.
— Я все равно считаю, что надо съездить, — возразил я. Должно же хоть что-то унять беспокойство, поселившееся в моей груди.
— Терпеть не могу врачей.
— Я знаю, — сказал я.
Это была правда. Грейс не раз поднимала эту тему прежде; впрочем, я полагал, что дело тут скорее в нежелании тратить время, чем в страхе или неприязни к медицинским работникам. Я считал, что на самом деле ее не привлекает необходимость
— Давай поедем не в больницу, а в медицинский центр. Там все быстрее.
Грейс поморщилась, потом пожала плечами.
— Ладно.
— Спасибо, — с облегчением сказал я, а она упала обратно на подушку.
Грейс закрыла глаза.
— Вряд ли они что-нибудь найдут.
Я подумал, что она, скорее всего, права. Но что еще мне оставалось?
Я отчасти даже хотела пойти к врачу — вдруг мне все-таки смогли бы помочь? Но еще сильнее я боялась, что не смогут. Ведь тогда у меня не останется даже надежды.
Пребывание в медицинском центре еще больше усилило ощущение нереальности всего происходящего. Я здесь никогда не бывала, а вот Сэм, похоже, неплохо ориентировался. Стены были выкрашены в грязноватый оттенок морской волны, а кабинет украшала настенная роспись в виде четырех бесформенных китов-касаток, резвящихся в волнах. Все то время, пока врач с медсестрой задавали мне вопросы, Сэм то прятал руки в карманы, то вытаскивал их обратно. Когда я покосилась на него, он на несколько минут прекратил это занятие, а потом принялся выкручивать пальцы так, что затрещали косточки.
В голове у меня все плыло, о чем я и сообщила доктору, а мой нос послушно продемонстрировал медсестре кровотечение. Боль в животе, впрочем, я могла описать лишь на словах, а когда попыталась заставить их понюхать мою кожу, оба явно пришли в недоумение, хотя доктор все-таки подчинился.
Девяносто пять минут спустя после того, как мы переступили порог медцентра, я вышла оттуда с рецептом на средство от сезонной аллергии, рекомендацией принимать препараты железа и промывать нос соленой водой, а также вооруженная теоретическими знаниями об особенностях подросткового возраста и вреде недосыпа. А Сэм стал на шестьдесят долларов беднее.
— Ну как, тебе полегчало? — спросила я у него, когда он открывал передо мной дверцу своего «фольксвагена».
В ненастный весенний день он казался взъерошенной птицей, сиротливо чернеющей на фоне серых облаков. Из-за обложенного неба невозможно было сказать, начинается ли день или уже идет к концу.
— Да, — отозвался Сэм.
Врать он так и не научился.
— Вот и славно, — заключила я, умеющая врать по-прежнему виртуозно.
То, что сидело во мне, со стоном потянулось и напомнило о себе болью.
Сэм повез меня пить кофе, но я не сделала ни глотка. Пока мы сидели в «Кенниз», у него зазвонил телефон. Сэм показал мне трубку, и я увидела на экранчике номер Рейчел.
Он откинулся на спинку и передал телефон мне. Рукой он обнимал меня за плечи, это было хотя и очень неудобно, но приятно, однако я не могла даже пошевельнуться. Я положила голову ему на плечо и откинула крышку телефона.
— Да?
— Грейс, чтоб тебя, ты что, совсем спятила?
В животе у меня все связалось в узел.