Превращение
Шрифт:
В кармане у меня зазвонил телефон. Обычно я жду, когда включится голосовая почта, но, поскольку Джеки по-прежнему стояла ко мне вплотную, едва не утыкаясь в меня носом, я ухватился за этот повод свернуть разговор.
— Да!
— Коул, хорошо, что я до тебя дозвонился. — Это был Берлин, мой агент. Говорил он, как всегда, напористо и стремительно. — Ты только послушай: «Группа „Наркотика“ штурмом взяла музыкальный олимп со своим последним альбомом „Все тринадцать“. Этим релизом ее талантливый, но эпатажный солист, Коул Сен-Клер, которого многие уже сбросили
— Нет, — сказал я.
— Очень зря. Это Элиот Фрай пишет, — заявил Берлин. Я ничего не ответил, и он продолжил: — Ну помнишь, Элиот Фрай, который назвал тебя угрюмым детсадовцем без тормозов за клавиатурой? Тот самый. Все, теперь вы в шоколаде. Он запел совсем по-другому. Это успех, приятель.
— Потрясающе, — сказал я и отключился. — Я беру весь пакет, — бросил я Джеки. — Скажешь Виктору. Он у нас заведует кошельком.
Да, Виктор заплатил за таблетки. Но решение взять их принял я, так что, наверное, это все-таки была моя вина.
Или, может, во всем была виновата Джеки, которая не сказала нам, что это за дрянь, но чего еще можно было ожидать от клуба «Джозефина»? Новые снадобья появлялись там еще до того, как становилось понятно, к чему они могут привести. Неизвестные колеса, новейшие порошки, загадочные переливчатые эликсиры в пузырьках. Мне случалось подбивать Виктора еще и не на такое.
В темном холле Виктор проглотил одну зеленую таблетку, запив ее пивом; Джереми со своим «мое тело — храм» пил чай и молча наблюдал за ним. Я бросил в рот сразу несколько штук и запил их пепси. Не помню, сколько их было. К тому времени, когда мы вышли на сцену, я уже жалел об этой сделке. Таблетки не действовали: я не испытывал совершенно никаких ощущений. Мы принялись играть; толпа на танцполе всколыхнулась, подалась к сцене, они тянули к нам руки, выкрикивали наше название.
Виктор что-то завопил им в ответ из-за своих барабанов. Его перло не по-детски, таблетки Джеки все-таки действовали. С другой стороны, Виктору всегда нужно было очень немного. Стробы хаотически выхватывали из темноты участки танцпола: то чью-то шею, то губы, то бедро, трущееся о другого танцора. В висках у меня грохотало в такт с барабанами Виктора, сердце колотилось с удвоенной скоростью. Я снял с шеи наушники и натянул их на уши, пальцы ощутили разгоряченную кожу. А девицы начали вопить мое имя.
Почему-то я все время натыкался взглядом на одну и ту же девицу; на фоне черной майки кожа ее казалась ослепительно белой. Она выкрикивала мое имя, как будто оно причиняло ей физическую боль; зрачки у нее были так расширены, что глаза казались черными и бездонными. Чем-то она неуловимо напоминала сестру Виктора — то ли вздернутым носиком, то ли низко посаженными джинсами, непонятно каким чудом державшимися на тощих бедрах. Только Энджи на пушечный выстрел не подошла бы к подобному клубу.
Внезапно
Именно в этот момент я должен был вступать, чтобы разбавить голосом безостановочную дробь, которую выбивал Виктор на своих барабанах, но мне почему-то не захотелось, а Виктора так плющило, что он ничего не заметил. Он приплясывал на месте, и казалось, ему мешают оторваться от земли только барабанные палочки в руках.
Прямо передо мной, в толпе голых животов и вскинутых в воздух потных рук, неподвижно стоял какой-то мужик. Лазерные вспышки и лучи стробов время от времени выхватывали его из мрака, и я, точно завороженный, смотрел, как напирают на него со всех сторон подергивающиеся в танце тела, а он все так же неподвижно стоит на месте. Он глядел на меня, задумчиво хмуря низкие брови.
Я уставился на него в ответ, и на меня вдруг повеяло запахом дома, оставшегося далеко-далеко от Торонто.
Я не знал, настоящий он или просто мне мерещится. Может, мне вообще примерещилось все в этом чертовом клубе?
Он скрестил руки на груди и продолжал смотреть, а сердце у меня так и норовило выскочить из груди.
Надо было во что бы то ни стало удержать его на месте. Пульс вдруг понесся как бешеный, а потом сердце вырвалось на свободу, меня обдало жаром, и я рухнул лицом в клавиатуру. Раздался прерывистый вой. Я пытался ухватиться за клавиши, но пальцы были чужие.
Лежа на сцене, я чувствовал, как от моей щеки во все стороны разбегается огонь; Виктор бросил на меня убийственный взгляд — похоже, он наконец заметил, что я пропустил свою партию.
А потом я отключился на сцене клуба «Джозефина».
Я был по горло сыт «Наркотикой». Я был по горло сыт Коулом Сен-Клером.
6
— Знаешь, — буркнула Изабел, — когда я просила тебя позвонить мне на выходных, я не предполагала, что ты потащишь меня в лес по такой холодрыге.
Она недовольно посмотрела на меня, очень бледная и до странности хорошо вписывающаяся в промозглый весенний пейзаж в своем белом пальто с отороченным мехом капюшоном, который обрамлял ее тонкое лицо с глазами-льдинками, делая Изабел похожей на принцессу из скандинавских сказаний.
— Не такая уж и холодрыга, — возразила я, сбивая с подошвы сапога налипший ноздреватый снег. — И вообще, все не так плохо. Ты же сама хотела выбраться из дома.
Все и на самом деле было не так плохо. Потеплело, и на припеке снег уже практически растаял; лишь под деревьями еще оставались маленькие островки. С наступлением тепла в серый зимний пейзаж начали потихоньку проникать краски. Хотя кончик носа у меня по-прежнему немел от холода, пальцам в перчатках было тепло и уютно.
— Чем жаловаться, шла бы лучше вперед, — сказала я. — Это ведь ты видела здесь волков, а не я.