Приблуда
Шрифт:
– Тебя не смущает, что тебя избили?
Мария стояла над ним неподвижно, как судья. Но мысли Герэ витали далеко от нее, от драки, ото всего.
– Нет, – ответил он спокойно, – нет, это не важно…
– Что же, по-твоему, важно?
Мария не спрашивала, Мария негодовала.
– Важно, что сейчас нам хорошо, – отвечал Герэ. – Музыка хорошая… Пустынная улица красива… Сейчас мы вернемся в наш красивый дом, ляжем вместе спать – вот что важно.
Он говорил тихим, мужским, уверенным голосом, и ей пришлось чуть
– Ничего не могу с собой поделать, – сказала она. – Мне нужен мужчина, которого бы я уважала. Свободный мужчина, который может всех послать куда подальше – и хамов, и порядочных людей, и гангстеров, – мужчина, которого уважают, понятно?
– Тебе бы было легче, если б я его убил? – мягко спросил Герэ. – Ты оскорблена?
– Да, мне стыдно.
Герэ уронил голову набок, прядь волос упала ему на глаза, он не смотрел на Марию, на его лице читалось безразличие тяжело раненного человека. «Он красив», – подумала она впервые.
– Я не тот мужчина, которого уважают, – произнес он медленно, – и никогда таким не был, ни в школе, ни дома, ни на заводе. Люди обходились со мной плохо и продолжают это делать.
Пока он говорил, Мария наклонилась над ним, взяла его за подбородок, стараясь заглянуть в лицо, но он отводил глаза.
– Да, но однажды ты все-таки взбунтовался. Послал все подальше: завод, терриконы, закон… ты убил человека… Однажды ты все-таки это сделал…
– Ты полагаешь?
Он задумался, а она разогнулась, тяжело дыша. У него создалось впечатление, что они сказали друг другу что-то такое, чего не следовало говорить; ей же казалось, что последнее слово все-таки осталось не за ней. Презрение, гнев, ярость сменились в ней каким-то неясным чувством, не похожим на все, что она испытывала до сих пор.
– Ты идешь? – Жесткостью голоса она старалась успокоить сама себя.
Герэ поднялся и принялся старательно чистить рукав.
– Надо же! Пятно!
Запачканный смокинг, судя по всему, волновал его больше, чем то, что его избили на глазах у любовницы, и в ней снова закипел гнев.
– Идешь ты или нет? Прихорашиваться потом будешь!
Он взглянул на нее, улыбнулся и проговорил:
– Нет, конечно, должен же я с ними разобраться…
Он повернулся к двери, открыл ее и исчез, прежде чем она успела что-либо сказать.
Мария осталась одна, ее тянуло войти следом за ним, но она удержалась и прислонилась к черному дверному косяку, чуть посеревшему в утреннем свете. Глубоко вздохнув, чтоб успокоить непонятное внутреннее волнение, она с удивлением заметила, что воздух и в самом деле пахнет хорошо…
Герэ постоял немного в полумраке, вдали от бара, ноги у него были ватные. Никто не видел, как он вошел, зато он слышал у стойки злобные голоса своих противников. Коренастый, в клеточку, язвил, а садист-псевдогангстер явно нервничал.
–
– Это кто ж меня задел?
Голос типа, которого Герэ называл опереточным гангстером, звучал теперь очень высоко. Может, Мария и не ошиблась, когда говорила о педерастических кудряшках… «Умеет она выражения подбирать», – подумал Герэ и затрясся в беззвучном смехе. И вообще, до чего же все смешно. Уморительная история получалась…
Зачем он стоит здесь с заложенным запекшейся кровью носом и болью в ребрах, а типы в баре говорят о нем, будто у них нет других занятий в этот час? «Оказался в центре внимания…» – сострил он про себя; его вдруг охватило совершенно нелепое для человека, подвергшегося избиению, чувство превосходства. Сейчас ему снова набьют морду, и от этой мысли он втянул живот, где до сих пор ощущалась боль. Впервые он не задавался вопросом, что он будет делать, почему и что скажут люди; просто он намеревался поступить сообразно своему желанию и внутренней потребности. И оттого чувствовал себя свободным, ощущение было сильным и пьянящим, эдакой спокойной экзальтацией, которая и была чувством свободы – он узнал его, хотя никогда не испытывал прежде. Чудно, конечно, когда свобода заключается в том, чтобы получать удары ногами, думал он, выходя из темноты.
Паршивая девица увидела его первой и завизжала так, что все обернулись. Посетители за столиками не видели их, у стойки на табуретах сидели только вышибала, коренастый, садист и девица, и Герэ вздохнул с облегчением. Во время этой глупой драки на него нагоняли страх не столько трое его противников, сколько перепуганные лица неизвестных клиентов.
– Ну и ну, – сказал портье, – он что, еще захотел?
Он слез с табурета, и тот, что изображал из себя крутого, – тоже. Клетчатый же остался сидеть, он повернул голову и посмотрел на Герэ, как тому показалось, с симпатией.
– Что ты здесь делаешь, приятель? – спросил он. – Тебя уже так отделали, что лучше бы тебе отлежаться…
Герэ остановился в метре от них и смотрел на них с видом, который они приняли за нерешительность, так что садист, поначалу растерявшийся, снова принялся язвить.
– Оставь его. Коли он мазохист, я ему помогу. Не возражаешь? Только костюм марать не хочу…
Он снял пиджак и нервозным движением кинул девице, а та его, то ли по рассеянности, то ли завороженная Герэ, уронила. Пижон уже раскрыл рот, чтоб изрыгнуть какое-нибудь ругательство, но потом, решив не терять времени, принял боксерскую стойку, выставив левый кулак вперед, а правый – перед лицом. «Как в кино», – подумалось Герэ, который стоял, опустив руки, и легонько покачивался. Он был в тысяче миль отсюда и ощущал только беспредельную лень…