Причал

Френкель Илья Львович

«Шел, поскрипывая снегом…»

Шел, поскрипывая снегом, Человек, подобный мне: Он, как я, долгонько не был С тишиной наедине. Дунул ветер. Снова дунул. Он вовсю задул. И вот Человек, как я, подумал: Реактивный самолет… Застучал, зачем-то влезший На сосну, телеграфист. Точно поезд, старый леший Испустил истошный свист. И носы кикимор местных Наблюдая сквозь очки, Путник думал: «Интересно! Очень милые сучки». Все, что слышал, все, что видел, Дятел пишет на коре: Поглядел —

и сразу выбил Строчку точек и тире. Лично сам я долго не был С тишиной наедине: Я стучал бы рядом с небом По высокой той сосне, А внизу скрипел бы снегом Человек, подобный мне.

«На исходе декабря…»

На исходе декабря Зимний день недолог. Ребятишки ждут не зря Новогодних елок. Пусть в тепле среди людей Елочка оттает, Не беда, коли на ней Свечек не хватает. От негладкого ствола, От колючих лапок Будто елка разлила Детства милый запах.

«А ты сменил бы чарку…»

А ты сменил бы чарку На пару лыж, Чтобы скользнуть по парку, Уткнуться в тишь. Вне телефонной трели, Вне суеты Ты видишь высшей цели Штрихи, черты. Она еще в наброске, Еще вчерне, Как ели и березки В твоем окне. Все так свежо и плотно — Что верх, что низ. Сквозь снежные полотна Пройди, прорвись. Да как не стать поэтом, Когда всю ширь Оранжевым жилетом Затмил снегирь?

«Весь мир был пасмурен и светел…»

Весь мир был пасмурен и светел, Как будто наступил апрель. Дохнул коварный южный ветер, И потекла с ветвей капель. На красноватых прутьях ивы, Забыв о снежном серебре, Теплолюбивы и наивны, Раскрылись почки в декабре. Самонадеянные дети, Зачем спешите и куда, — Минуют оттепели эти И возвратятся холода. Полунагих, без оболочки, Вас обожжет морозный дух, — Застынут нежные комочки, Навек оцепенеют почки, Роняя мертвый вербный пух…

«Нам нравятся странные странности…»

Нам нравятся странные странности: Весь мир не по-нашему сшит. Природа в ее первозданности Без умысла злого страшит. Пугает своими пространствами, — Мы скоростью боремся с ней, А пешие дальние странствия, По-нашему, — не для людей. И все, что болотисто-илисто, Повсюду пора иссушить, И выпрямить все, что извилисто: Прямое не так уж страшит; Лесам с комарами и чарами Асфальт городов предпочесть, — Леса отвечают пожарами, Рычит беспощадная месть. Наверно, природе не нравится, Что мы — ее малая часть, Пытаемся с матерью справиться, Что спорим за право, за власть. Дурные! Она ведь заботится О нас, о слепой детворе: И морем о берег колотится, И песней звенит в комаре…

НА ТРОЙКЕ

За правдолюбом-январем С его морозной прямотой И лаконичным словарем, Подкрашенный и завитой, Подкрадывается февраль, Известный ловелас и враль. Придет на двадцать восемь дней — А в январе тридцать один! — То

он лакей, то господин: То позовет на лыжах бечь, А то блины прикажет печь… Двадцатый век пошел к концу Машинным маршем робота: Ракетный взрыв ему к лицу Без колеса и провода, Без коренных, без пристяжных, Без окосевших, без блажных Бородачей, выдумщиков — Декоративных ямщиков… А мне бы мчаться в феврале На тройке, а не в шевроле!

МИР В ОКНЕ

Стояла стужа. Нынче дует Еще и как! Сдурел Стрибог: Его трезубец иль скребок Рябит пруды, людей мордует, А солнце, ядерный клубок, То в почках лиственниц колдует, То сунет луч скворцу в чертог И птичьим горлом забунтует, То в нашем градуснике ртуть Успеет кверху протолкнуть. А я, стеною и стеклом От непогоды огражденный, Простудою заторможенный, В шестое чувство погруженный, Изнеможенный, вновь рожденный, Гляжу, вконец обвороженный, На мир, обрамленный окном. Гляжу и вижу: в мире том Как холод борется с теплом И отступает, пораженный, Устало продолжая дуть, Соображая: «В чем же суть?»

ЗАМЫСЛЫ ВЕСНЫ

Продрогнув на ночном морозе, Кричат спросонья воронята: Один устроился в березе, Забыв, что виден, вероятно. Другой вписался черной кляксой В телеантенну, будто в крест, И адресует хриплый кряк свой Всем воронятам здешних мест. Расплывчатое солнце виснет Над шифером и вохрой крыш. И лишь нарочно тормоз визгнет, Чтобы опять вернулась тишь. Я тоже что-то понимаю В делах и замыслах весны — Ее пути от марта к маю Исповедимы и ясны. И вот стою с большой лопатой По грудь в окопе снеговом, Простоволосый, конопатый, И утираюсь рукавом.

ЖАЖДА СОЛНЦА

Жизнь моя — дорога. Жизнь — моя дорога. На востоке — Берег Золотого Рога, Тундра Самотлора с севера нависла, Запад — это Тисса; чуть правее — Висла. Юг отгородился крутизной кавказской… Страны света — каждая со своей окраской. Со своим набором рек, лесов и тварей, Со своим началом в глубине времен… С детства очарованный картой полушарий, Я пока освоил крохотный район. Кто же мне в попутчики дал дожди и вьюгу? Или бог поэзии осудил меня? Повернул затылком к пламенному югу, И несусь я к северу, все и всех кляня. Капли состраданья нет у злого бога, Хоть кричу, как маленький: «Я не буду, бог…» Только вновь на север мчит меня дорога. А быть может, просто нет других дорог. И дрожу я синей стрелочкой магнитной, И всегда на север сносит острие, И звенит обидой, жалобной молитвой Жаждой солнца полное желание мое.

СУДАК

Здесь надо вставать на восходе, А лучше бы за два часа, — Все влажно в рассветной природе: Сейчас выпадает роса. И то, что считалось вчерашним, Уж завтрашним надо считать, — Разрушенным стенам и башням Придется родиться опять. Сиять белизной штукатурки, Грозить остриями зубцов, Как будто бы сызнова турки Пойдут на заморских купцов… Но спят генуэзские гости В песчанике таврской земли — Давно уж истлевшие кости В состав этой почвы вошли. Ползет карагач крючковатый По плитам турецких могил. Окутанный тучей, как ватой, Судак над пучиной застыл… От бриза жужжит черепица. Плеснула о камень волна. Спросонья чирикнула птица, И снова умолкла она…