Причал

Френкель Илья Львович

ВДОХНОВЕНЬЕ

У периуд мокрой атмосхверы, Заплывая гразью до ушей, Не суваешь носу из квартеры, Бо на двори, бачьте, ще хужей, И такое маешь вдохновенье Через той осадок мокроты, Что, просю звинять за выраженье, — Исты юшку забуваешь ты. И обратно тычешь самописку В полпустой чернильный пузирек, Та обратно, як галушки в миску, Насыпаешь добре гарных строк. А наружный дощик хлеще шибки, А на двори некультурный граз… Хорошо б тепер покушать рыбки Та придумать много разных фраз?

ТОСТ

Одному известному ученому, которого я никогда не видел, — по случаю его долголетия.

Являясь профаном по части науки, Боюсь

напороть невозможную чушь, А вот издавать гармоничные звуки — Мой тягостный жребий: его я не чужд. Сегодня опять предоставился случай, — Ученого мужа поздравить спешу За то, что ученый, вдобавок — живучий. Что делать поэту? Сажусь и пишу. Мне нравится — сидя (не лежа, не стоя) Подыскивать слово: нашел и — в строку. Хочу подбодрить и утешить героя, А вдруг да полюбится стих старику. Нальют мне в серебряный рог цинандали, И мудрый механик, грузинский Ньютон, Дрожащей рукой поправляя медали, Со всеми, как принято, в лад, в унисон, Гортанно затянет картвельскую сагу, А я, не терзаясь незнанием нот, По слуху начну заносить на бумагу, Как только луна над застольем взойдет…

НЕОБЪЯСНИМОЕ

О дожде мечтали мы знойными ночами, — Звали всеми порами тела и души: Ждали горожане, жаждали сельчане, — Не идет! Хоть кол на голове теши. Если б только мог я! Был бы я шаманом, Я бы дождик выкамлал бубном и обманом, С диким воем корчился по асфальту пыльному, Дабы снизошел он к жалкому, бессильному… Где уж мне? Не поп я, не колдун, не знахарь, Не метеоролог, даже и не пахарь. Ладно. Делать нечего. Сочиню стихи я. Сел к столу. Без мысли и без веры в чудо. Вывел строчку. Вялую. И подумал: Худо… Зачеркнул… И вдруг как сорвалась стихия! Как с небес посыпались капли. Вот такие!

РАССТОЯНИЕ

Вглядимся в нашу юность, удивляясь: Где страсти, где томленье той поры? И сразу — невдомек, что, удаляясь, Мы видим только силуэт горы. Обрывы, повороты — их не видно. А крутизна тропинок — где она? А лес, где мы блуждали? А ущелье, Где клокотало бешеное зелье? Все спряталось — громаде стыдно, Как будто вся обнажена… . . Ты слишком близко подошла ко мне.

ЗЕРКАЛО

Ненарочно в зеркало взгляну. Тяжко, словно кто меня обидел: Желтое лицо и седину Лучше бы не видел! Или вовсе нет иных зеркал? Дайте мне волшебное — такое, Чтобы взор по-прежнему сверкал, Не молил: «Оставь меня в покое…» Чтоб не леденела белизна Немотой высокогорной, Чтоб играла красная весна С чернотою непокорной. Не желтела б острая скула, Чтобы все смуглело и круглилось… Уберите к черту зеркала, Окажите милость.

«Вот закончу эту книгу…»

Вот закончу эту книгу И стихам кладу предел, — Обольстительному игу Предпочту иной удел. Да и то сказать, пожалуй, Баловаться ни к чему С музой, ветреной и шалой, Ветерану-ворчуну. Чтоб меня не засмеяли В нашей гвардии седой. Да и музе нужен я ли — Старый, стреляный, дурной? Ей такого надо, чтобы Обезуметь, умирать От тоски, ревнивой злобы, От боязни потерять. Было время — было дело, И любовь была… Ну что ж: Раньше поле золотело, А потом пошло под нож. И полным-полны амбары Спелым семенем-зерном. И хоть я один, без пары, — Пусть быстрей летают чары С поздравительным вином: Славный пир в моей усадьбе. Не беда и то, что, сив, Я сижу, как дед на свадьбе, Честной старостью красив. Спрашиваю: «Муза, где ты? — Сердцем чувствуя, что здесь.— Все ли наши песни спеты? Вся ли ты и я ли весь?!» И щеки моей коснется Лед и жар твоей щеки, И в крови моей проснется Юношеский звон тоски. Но, ничем себя не выдав, Подымусь я и спою, Как гусар Денис Давыдов, Песню старую свою, А потом хрусталь заветный Запрокину к небесам — Хмель

польется искрометный По моим седым усам.

«Сон не шел…»

Сон не шел, и окна не синели: За стеклом не видно ни аза. Наконец насильно, еле-еле Я сомкнул усталые глаза. Я заснул. И вот я снова мальчик. Я мечтаю вырасти большим, Понимающим из понимающих Хитрый нрав таинственных машин. Я веленьем сна, конечно, вырос Именно таким, каким хотел. Наяву другое получилось: Вырос я, и на меня свалилось Слишком много самых срочных дел.

ПРОСТО ЮНОСТЬ

Когда мне было двадцать с лишком, Служил я в грозненском полку И все завидовал усишкам Своих дружков по котелку. Отдавши дань сапожной чистке, Фуражку сдвинув набекрень, По увольнительной записке Я уходил в воскресный день. Свирепым зноем обожженный, Точь-в-точь кавказец записной, Я чувствовал себя пижоном. Я наслаждался новизной: Тень тополя — не тень чинары, Трамвайный звон — не рев осла. Я шел, где шел творец Тамары, Где пахнут нефтью промысла. Вот только местные казачки С презреньем отвергали нас: Под взором сумрачной гордячки Робел безусый ловелас. Но страсть моя воображала Мюридов мстительный набег: Спасал красотку от кинжала Очкастый смуглый человек… Однако близок час урочный, — Воскресный отдых мал, увы. Я завершу его в молочной Куском подсолнечной халвы. Вокруг друзья однополчане: Кто кофе пьет, кто молоко. Пора и в полк. Идем в молчанье. Идти, увы, не далеко. Глядим тоскливо на казачек, И каждый алчен, как мюрид… Но это ничего не значит, А просто юность в нас горит.

ИЗ ЮНОШЕСКОГО ДНЕВНИКА

Не верится, а жизнь моя уходит, А чувства юности уже не те, не те, А будущее глаз с меня не сводит, А я все ближе к серой пустоте. Что ж, если мне дано сильней, чем многим, Гореть от жаркой искры бытия И не дано быть мудрым, твердым, строгим, То, может, в этом неповинен я. Всех тех, кто видит зло в моей печали, Тех, кто меня же ею попрекнет, — Благодарю за то, что выручали, Что грозных мыслей облегчали гнет.

ДУШЕСПАСИТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ

Что мне делать? Я не верю в бога. Вера бы меня занять могла, Так сказать, на склоне, у порога, Суетные бросил бы дела. Но тогда в каком ином оплоте Я обрел бы отдых для души? Вряд ли это умерщвленье плоти, — Вопиет она: Дурак, спеши! Сам ты закалял меня, конечно, Но теперь попробуй одолей, Да запомни: время быстротечно, Если опоздаешь — не жалей… Вопиет. А коль такое дело, Я ж тебя — верней, себя — дойму. Будь что будет, а заставлю тело Подчиниться духу моему! И давай мы с ним гонять по свету. Дух сдает, а тело — черта с два: Чуть не трижды обогнул планету — Плоть жива, а дух — едва-едва. Что за чушь! В моем здоровом теле Должен обитать могучий дух. Что ж он, мой-то? Дышит еле-еле. Значит, плоть старается за двух. Я здоров! Ушам доступны звуки, Не упустят ничего глаза. Ноги в норме, двигаются руки, Все на месте — ход и тормоза. Только с тем, что мир наш необъятен, Не хочу смириться, и нельзя: Много ль расцветил я белых пятен, Над землей по-птичьему скользя? Кто сказал, что должен быть солиден Убеленный сединой поэт? Сей портрет обиден и постыден, И с оригиналом сходства нет. Пусть во мне маститости не ищут: Нет ее на старый медный грош. Я такой, как тысяча на тыщу, Хоть и на поэта не похож. Специально ждать меня не надо: Ведь слова, придуманные мной, К вам дойдут и без доставки на дом, — В поговорке, в песне фронтовой. Пели их в колхозе за Тоболом, Пели на Оби буровики, Пели пионеры с комсомолом, Сверстники Лазо — большевики… Я еще пройду, еще поезжу, Я еще незримо пролечу По всему Приморью и Прибрежью, Я еще могу, еще хочу!