Причуды богов
Шрифт:
– Баська, а ну-ка понюхай, что в бочонке? – приказала Юлия. – Как тебе покажется эта гадость?
Баська неуклюже обернулась, шаря вокруг единственным глазом, и переспросила:
– Чего изволите?
– Да бочонок же! – нетерпеливо повторила Юлия. – С вином! Где он?
Баська испуганно замотала головой:
– Я не брала, вот как бог свят!
– Да я и не думала на тебя, – с досадой отмахнулась Юлия. – Когда мы с тобой пошли ко мне, он вот здесь стоял! – Она стукнула кулаком по столу. – А, понятно! Его, верно, грабитель утащил. Ну… ну и на здоровье! Дай бог ему поскорее хлебнуть сего зелья! – Она злорадно засмеялась, но тут же удивленно уставилась
– Ты чего?
– Ой, пани, ясная пани! – дребезжаще прошептала Баська, кособоча голову, чтобы взглянуть на Юлию зрячим глазом. – Ой, пани! А кабы вы… кабы вы…
– Да полно тебе солому жевать! – вспыхнула Юлия. – Если бы да кабы – во рту бы выросли грибы! Говори толком!
Но Баська все крестилась да крестилась, с ужасом выпялив на Юлию глаз, и не проронила более ни слова, предоставив ей самой додумывать, что могло статься, кабы она и впрямь хлебнула сего вина.
25. Банный морок
Замолвить доброе слово за Баську Юлии привелось куда раньше, чем она предполагала. На другой день после ночных происшествий, ближе к закату, к ней явился штабс-капитан Добряков. Юлия видела его еще прежде, в Варшаве, но коротко знакомы они не были. Теперь же она знала только, что Добряков – один из адъютантов фельдмаршала Дибича, вчера разместившего свою ставку в Клешеве, как и предсказывал Зигмунд. Добряков принес письмо от князя Никиты (Юлия еле удержалась, чтобы тут же не сломать печать, не впиться взглядом в знакомые наклонные острые строчки) – в качестве рекомендации, поскольку главным делом его оказалось просить Юлию отпустить свою кухарку в услужение к главнокомандующему.
– Поверите ль, сударыня, – устало признался Добряков, – я с ног сбился, обходя дома и уговаривая женщин пойти в дом фельдмаршала! Его высокопревосходительство чистоплотен, как кошка, а потому с юности не терпит при себе мужской обслуги. Дом, в котором мы стали, запущен донельзя, хоть и весьма удобен своим расположением. Денщики вымыли, вычистили, что могли, но его высокопревосходительство чувствует себя неуютно. Повар у него свой, еще с балканской кампании, но та рубанина, которую он подает, чрезвычайно тяжела для желудка. Подобно Фридриху Великому, главнокомандующий любит хороший стол, но сейчас ему приходится есть всухомятку, не вовремя. Его высокопревосходительство часто страдает… – Добряков деликатно повел бровями. – Поверьте, графиня, я прошу как о милости…
Он едва ли не моляще вглядывался в лицо Юлии, а ее в тот миг занимало лишь то, что ее впервые назвали по титулу мужа – графинею, а не княжной, как прежде. И отец надписал свое письмо так же: «Графине Белыш-Сокольской…»
– Да! – встряхнулась она. – Так вы говорите, здешние женщины отказываются? Но почему? И разве вы не можете им приказать?
– Ну не под ружьем же их вести? – пожал плечами Добряков. – Воевать с женщинами!.. Они стоят на своем неколебимо, и у меня сложилось впечатление, будто они чего-то боятся. Какой-то могилы или кого-то из могилы.
– Привидения? Вурдалака? Упыря? – расширила глаза Юлия в предвкушении чего-то необычайного.
– Да вы надо мной смеетесь! – надулся как мальчик Добряков. – Лучше скажите: кухарка ваша – она какова?
– Готовит отменно, – честно сказала Юлия. – К тому же я ей кое-чем обязана. Только вы ее не захотите, – сочла нужным предупредить она.
– А что такое? – насторожился Добряков.
– Да… – Юлия замялась. – Ну сами увидите.
Позвали
– Пойдешь со мной, – сказал он приветливо. – Будешь служить на кухне его высокопревосходительства.
– А барыня… барыня что скажут? – проблеяла Баська.
– Делать нечего, – ответила Юлия. – Я тебе заплачу, да и там не оставят внакладе.
– Фельдмаршал щедр с прислугою, – подтвердил Добряков, и Баська в ответ промычала что-то радостное, комкая край передника.
Юлия еще хотела сказать, что очень ей признательна за вчерашнюю храбрость, но при Добрякове говорить об этом почему-то не хотелось, так что она лишь расплатилась с Баською весьма щедро, а затем та в два счета собрала свой сундучок и пошла вслед за Добряковым к просторному дому в полугоре, где остановился главнокомандующий. А Юлия тотчас забыла и о ней, и о Добрякове, и о Дибиче, распечатав кругом исписанный листок – письмо отца.
«Ненаглядная моя дочь! – писал князь Никита. – Спешу тебе сообщить, что известие о нашей встрече и о последующих событиях уже отправлено твоей матушке, и в самом скором времени ты получишь от нее весточку. Мне, разумеется, было бы спокойнее, чтобы ты и сама теперь же отправилась в Любавино. Все-таки война, и беспокойство о тебе терзает меня непрестанно. Множество добрых людей погибло, и враг еще не сокрушен, хотя успехи наши на всех фронтах неоспоримы, и скорое взятие Варшавы неизбежно. Пламенная во всех русских любовь к Отечеству произвести может чудеса. Скажу, повторяя великого Державина: «О росс, о род великодушный, о твердокаменная грудь!»
Я встретился с твоим супругом и постарался убедить его в том, что тебе лучше уехать в Россию, а не жить на биваках, тем паче что видитесь вы крайне редко. Александр Иванович обещал подумать и намерен в самое ближайшее время, а точнее, 28 числа сего месяца, ежели не произойдет непредвиденного, наведать тебя, чтобы обсудить ваши намерения…»
Тут Юлия даже лоб наморщила, пытаясь уразуметь, кто такой Александр Иваныч, но потом вспомнила роковые слова: «Венчается раб Божий Александр-Сигизмунд рабе Божией Юлии…» и сердито покачала головой. Для нее он всегда останется только Зигмундом, и по-прежнему в том имени – свист клинка, извлекаемого из ножен, и ни звука нежности.
«Полагаю, ты и посейчас еще пребываешь в недоумении относительно моей суровости и поспешности в вопросах твоего брака, – читала она далее и от всей души соглашалась с отцом. – Я никогда не доверял бумаге, а потому и сейчас не стану объясняться, но ты, зная мою всегдашнюю к тебе родительскую любовь, должна верить: все, что я совершал, я совершал из любви к тебе, моя дорогая, единственная дочь! Ты отрада моего сердца, счастье твое для меня превыше всех благ мира. Твое и твоей матушки. Жизнь есть нагромождение роковых недоразумений, которые частенько отвращают друг от друга любящие сердца, а посему души, созданные друг для друга, соединяются, увы, так редко! Мы с твоим нареченным женихом сделали все, что было в наших силах, дабы ты миновала горькую юдоль потерянного счастья.