Причуды богов
Шрифт:
Акимушкин сидел, забившись в самый угол кареты, и тихонько сопел: верно, нос у него и впрямь был заложен. В темноте Юлия видела, как смутно белеют его руки, торопливо мелькая, как если бы Акимушкин радостно или нервно ломал их.
А с чего бы ему радоваться, тем паче – нервничать? Юлия была благодарна ему за молчание, то ли сочувственное, то ли равнодушное, какая разница! Может быть, он даже и не знал, сколь неблагодарную роль выполняет. Однако Александр Белыш, верно, состоит в чинах значительных, ежели для него служит порученцем штабс-ротмистр! Хотя нет, это же все по приказу отца…
Мысли бродили в голове вялые, сонные, да и сама
– Прошу вас следовать за мной! – деревянно зашагал к смутно различимому строению, окна коего были заложены ставнями, но в щелочки пробивался бледный лучик.
Она потащилась за ним, как полонянка, чуть морща нос: от Акимушкина пахло чем-то едким. Похоже, карболкою. Верно, Акимушкин ранен в голову, потому и не трогает свою треуголку. Было бы чем – ударить бы его легонечко по макушке – и дай бог ноги! Было бы чем… да было бы зачем!
Акимушкин взошел на крыльцо, трижды стукнул в дверь. Юлия замерла было на пороге от изумления, но Акимушкин со всей возможной осторожностью втащил ее за собой, и Юлия недоверчиво воззрилась на единственную свечу, озарявшую некое подобие алтаря с криво лежавшей иконою. Священник повернулся к Юлии: худой, маленький, усталый – типичный полковой священник, до полусмерти заморенный войной. Тени играли на хмуром, озабоченном лице. Он бросил беглый взгляд в темноту:
– Невесту привезли?
– Так точно! – прогнусавил Акимушкин, вышагивая к алтарю и влача за собою остолбеневшую Юлию.
– Жених ждет! – объявил священник, сделав приглашающий жест, и еще одна фигура выступила из тьмы в этот зыбкий, неровный полусвет, вовсе затеняя его, так что Юлия и Акимушкин, исполнявший, верно, при невесте роль дружки, принуждены были идти в полнейшей темноте.
Впрочем, у Юлии и без того все смерклось в глазах – такого оскорбления она и вообразить себе не могла. Неужто сие свершается с благословения отцова? Да что же сделала она, чем нагрешила, что родной отец уготовил ей такую кару?! А знает ли матушка?!
Слезы хлынули из глаз, но Юлия уткнулась в согнутый локоть и не дала им пролиться.
Знает ли матушка, да? Тебя обеспокоило, знает ли матушка о том, что с тобою происходит? Не поздненько ли спохватилась? Ведь матушка не знала, куда и с кем сбежала из дому ее ненаглядная, единственная дочка, не знала, что она забралась в постель к незнакомому мужчине, а потом перебрала еще чуть ли не десяток постелей, движимая одной страстью: получить наслаждение большее, чем то, коим ее одарил тот, первый… жестокий, насмешливый, все забывший… чужой, недоступный, любимый до того, что Юлия и эту издевательскую, унизительную церемонию венчания с неизвестным готова выдержать, только бы навеки проститься с безнадежной мечтою и забыть Зигмунда!
Она опустила руку, выпрямилась и постаралась принять достойный вид. Кто бы ни был этот жених, он не виноват, что их отцы самовольно решили участь детей своих. В конце концов, Юлия сама на себя накликала беду, назвавшись фамилией Белыш. Вот судьба и не растерялась, пустила стрелу – и угодила в самое
А может, все проще? Может, жених столь уродлив, что опасается до смерти перепугать невесту?
Почему-то мысль о предполагаемом уродстве Белыша очень мало обеспокоила Юлию. Убожество события, о котором она, как всякая девушка, грезила будто о чем-то небывало прекрасном, торжественном, сверкающем фейерверками, когда в небесах летали бы букеты ракет, звезды, менявшие цвета солнца, подавило ее всецело, и она только и могла, что по-детски простонала:
– Господи, хоть бы фату…
Рука Акимушкина дрогнула, он запнулся, и какое-то неясное бормотание вырвалось из его усов. С невероятным прозрением, которое осеняет людей в минуты опасности, она почуяла союзника в этом долговязом, усатом человеке со смешной привычкой ломать руки и запахом карболки, вдруг напомнившим ей Виктора Петровича. Ах, почему глупый Павлин, а не доктор Корольков попался ей в коридоре! Он бы не допустил…
«Нет. Все! – сурово оборвала она себя. – Уповай лишь на Господа – на все его воля!»
Безотчетно пошарив в кармане, она вынула марлевую тряпицу – чистенькую, хоть и помятую, – и одной рукой неловко набросила себе на голову на манер шарфа. Странно, однако ей стало легче…
Акимушкин домаршировал с Юлией до жениха, принял из рук второго шафера, явившегося из тьмы подобно призраку (да и все здесь были призраками, в том числе и сама Юлия, прежде всего она со своими глупыми надеждами!), венец и стал за спиной невесты, пытаясь его нахлобучить на голову ей, но венец соскальзывал с марли.
Юлия молча терпела, опустив глаза.
– Чада, не мешкайте, – нетерпеливо прошептал священник, и Акимушкин взорвался гнусавым клекотом:
– Фата мешает! Не видите, что ли?!
Жених тихо кашлянул, а Юлии почудилось, что он подавил смешок. Всхлипнув от ярости, она схватила венец и с силой надвинула его себе на голову. Акимушкин стоял позади, издавая какие-то звуки, напоминающие нервное похрустывание пальцами.
Юлии вдруг захотелось обернуться и взглянуть на него, однако священник шагнул вперед, и венчание началось.
Священник плел свою неразборчивую церковнославянскую вязь, и все, что могла услышать Юлия, было странное имя ее жениха: Александр-Сигизмунд.
«Он что, поляк? – подумала как о чем-то важном. – А тот был француз, как его, Александр-Флориан, сын «маленького капрала»…»
Юлия нервически хихикнула, вспомнив, чем окончилось ее общение с Валевским, и едва расслышала свое имя:
– Венчается раба Божия Юлия…
Венчание! Господи Боже! «Все закончится венчанием», – пророчила маленькая черноголовая гадалка, похожая на нарядную сороку. Надо же! Все испытала Юлия из того, что показали карты: беспутство, заточение, интриги, встречу с молодой брюнеткой-иностранкой, дальнюю дорогу… теперь вот венчание. Но вот что делать с колдовской фразой: «Ваш милый думает о вас!»?