Приглашение в Ад
Шрифт:
Тут он попал в точку. Они сидели на лавочке, переодетые во все чистое, расслабленно привалившись спинами к бревенчатой стене баньки. Мадонна баюкала Вадимову руку у себя на коленях, а он думал, что в чистое обычно переодевались моряки перед последним боем…
На баню, предложенную гостеприимным Полем трудно было не клюнуть, и он клюнул. Приступы повторялись теперь каждые час-полтора, и всякий раз на какое-то время ему становилось страшно холодно, – убегающая тень, как видно, уносила с собой ощутимую толику тепла. Кровь леденела, в сознание вторгалось иноземное, приводя с собой посторонних – тех самых бесплотных существ, на которых указывал в давнем сне Лебедь. Явившиеся неведомо откуда гости обступали Вадима со всех сторон, самым неведомым
Наверное, ему не следовало связываться с Воздвиженовым. Пусть даже и по радио. Потому что ничем головастый эскулап помочь ему не мог. Взволнованно порасспросив насчет судорог, тошноты и температуры, Борис клятвенно пообещал приехать. Вадим запретил приезжать, в свою очередь, чуть помявшись, дал обещание вернуться в город при первой же возможности. Наверное, он все решил уже тогда, и потому лгать Борису было особенно неприятно. Борис не приехал, но вместо него прикатила Мадонна – разумеется, разузнав обо всем в числе первых. С ее-то подачи Поль и затеял баню.
Пока шла борьба за Бункер, предводитель городской анархии тоже не терял времени даром. Такая уж это была натура – либо все, либо ничего. Уважающий крайности и легкий на подъем, Поль неожиданно ударился в религию всеобщей санитарии, запретив своим гаврикам вшей, грязь и запущенность. Мыло, скребки, веники и тряпки сделались символом экспедиционного корпуса. Дух первозданной сельской природы оказал на начальника экспедиции свое роковое влияние. Лично совершая обход вверенных ему людей, Поль проверял по дворам банные каменки, с рвением гнал патлатых подчиненных под ножницы парикмахеру, посылая в лес целые бригады за березовыми и дубовыми вениками. Самое удивительное, что цель, ради которой затевалась экспедиция, все более распаляла его. Возможно, тому немало поспособствовали огородные «монстры». Арбузоподобная картошка, гигантский и удивительно сладкий горох, тыква, в рост человека, метровая морковь. Последняя, впрочем, была безвкусной, но в вареном виде да в голодные годы, как уверял Поль, именно такой овощ нужен был уставшему от недоедания народу. Вооруженные литовками, с автоматами за спиной (занятное сочетание!), анархисты выходили в огороды, с кряканьем выкашивая чертополох и крапиву, готовя землю под будущие семена гигантов. И, конечно же, на каждом огороде появлялось свое собственное чучело – в меру страшненькое, более или менее человекоподобное.
– Пусть видят, что нас много, что мы бдим! – восклицал Поль.
– Думаешь, нас кто-нибудь видит?
– Ясен пень, видят! И видят, и завидуют! Мы ж по-человечески начинаем жить. А это совсем другая коллизия!..
В чем-то Поль был безусловно прав. Вот и эту баньку он растопил для них по всем правилам древнего крестьянского искусства, выставив в предбанничек высоченный самовар, заставив своих ординарцев наломать в лесу особых «фирменных» веников. По времени он подгадал в самый раз. Очередная волна озноба накатила на Вадима, и, клацая зубами, дрожащими руками срывая с себя одежду, он кое-как взобрался на самый верх. На минуту или две ему стало легче, но когда скалящий зубы Поль кивнул Вадиму на веник, он отрицательно покачал головой. Хотелось просто лежать. Без движения и без разговоров. Поль деликатно вышел, а вместо него в парилку вошла Мадонна. Пожалуй, это было лучшим из возможных вариантов, и ей первой Вадим признался в принятом решении.
Наверное, это походило на бегство, но именно о нем в свое время говорила та странная девочка. Эльза – так ее, кажется, звали. Желанный, окутанный туманом болот финиш, болезненная, но ясность. Люди рыщут в поисках счастья, а находят боль – но если попробовать наоборот? Ведь давно уже доказано философами всех континентов: не счастье очищает, – страдание. Вот и он отправлялся за своей законной болью. Вполне добровольно. В самом деле, если ты уже на мушке, если до
– А вдруг это обычная лихорадка? – Мадонна нервно кусала красивые губы. – Или какая-нибудь особая малярия?
– Нет, милая, – Вадим с внутренней усмешкой уловил в собственном голосе некоторую торжественность и еще более твердо повторил: – К сожалению, нет. Это не лихорадка и не малярия.
Увы, он оказался обычным эгоистом. Как очень и очень многие. В глазах у Мадонны стояли слезы, и это доставляло Дымову удовольствие. Она плакала не просто так, она оплакивала его. Сам же он к мысли о скорой смерти почти привык. Он даже успел от нее немного подустать. Иногда это тоже полезно – уставать от собственных страхов. Появляется видимость мужества, и все решается более просто, без истерик. Привыкнуть действительно можно ко всему. Как и над всем посмеяться… «Доктор! Вы прописали мне грязь, неужели она поможет?… Как вам сказать? Помочь, конечно, не поможет, но будем привыкать к землице, дорогой!..» Вот так же у него. Сперва недоумение с ужасом, с медлительным осознанием предстоящего, затем постепенное угасание страха, вытеснение его чем-то покойным и вечным, о чем не думалось раньше. Во всяком случае подобной обостренности ума Вадим не помнил уже давно. В самом деле, легкий мозг – это мозг прежде всего необремененный. А чем обременен мозг живущего? Разумеется, жизнью…
– А ведь я… Я твоему Сереже Катрин сосватала. – Невпопад призналась Мадонна. – Из ревности. Думала, ты ее по-прежнему любишь.
Вадим кивнул, хотя и получалось, что вроде как все зря – и ревность, и сватовство. Но он кивнул, и они снова замолчали. Приступ прошел, и теперь ему было удивительно хорошо. От колен Мадонны, едва прикрытых сорочкой, тянуло теплом, и казалось совершенно естественным опустить на них голову. Мельком подумалось, что, пожалуй, впервые Мадонна решилась выйти на люди в таком виде. Ее кожа, кобура, патроны и заклепки – все осталось там, в предбаннике. И оттого начальница моралитета казалась ему живой, как никогда.
А спустя какое-то время, красный и отдувающийся, из бани вывалился Поль. Кутаясь в полотенце, он браво шагнул к ним. Выражение его сияющего лица ясно говорило: «Мечта сбылась, все люди – братья!» Кинув на него смущенный взгляд, Мадонна удалилась, чтобы привести себя в более подобающий вид. Плюхнувшись на скамью рядом с Вадимом, Поль полотенцем утер взмокшее лицо. Впрочем, совершенно безрезультатно, потому что пот продолжал лить с него градом, каплями вспухая по всей коже, капая с носа, как с весенней тающей сосульки.
– Филька, компоту! – гаркнул он. И компот ему тотчас налили и подали.
– Я что, курица клевать из наперстка? – Поль брезгливо отстранил поданную кружку, по-хозяйски взялся за ручку скороварки. Мужиком он был все-таки здоровым – четырехлитровую скороварку держал, как черпак, шумно глотая, проливая компот на мохнатую грудь.
– Ух! – выдохнул он. – А пивко все-таки лучше. С сольцой да с сервилатиком! И чтоб не свежим, а сморщенным, немного засохшим. Я и раньше такой любил. Покупал, резал и оставлял в холодильнике. Вот была коллизия, так коллизия! Жаль, Панчи нет. Уж как бы я его пропарил! Насквозь бы всего промял! И снега нет, жаль. Баня без снега это как… – он призадумался, подбирая подходящее сравнение, но Вадим его перебил.
– Поеду я, Поль. Прямо сейчас.
– Сейчас? Но куда?! – Поль спрашивал рассеянно, не подозревая подвоха.
– Дельце одно есть – важное. Ты мне дай какую-нибудь колымагу с мотором. Если есть, конечно, свободная.
– Для тебя найдется. – Поль поскреб пятерней в затылке. – До чего все-таки умное изобретение – баня!.. И санкюлотов в сопровождение дам, если хочешь.
– Не надо сопровождения, сам доберусь. – Вадим поднялся. – Мадонне, когда выйдет, не говори, что уехал. Дело у меня там особое. Неженское.