Приглашение

Симон Клод

…генеральный секретарь, давая понять, что встреча завершена, немного повысил голос, которому он старался придать убедительность (или, быть может, не имел нужды стараться: быть может, он и сам, в конце концов, был убежден…), затем наклонил голову, подался вперед, чтобы отодвинуть стул, пятнадцать гостей поднялись одновременно с ним под грохот отодвигаемых стульев, генеральный секретарь стоит, благодаря гостей за внимание, держа обе ладони вертикально, параллельно друг другу, словно сжимая ими с обеих сторон какую-то коробку, руки слегка движутся вверх-вниз, лицо улыбается, затем поворачивается в профиль, чтобы побеседовать минутку с изящным дипломатом и центральноазиатским Толстым под легкий гул голосов, переводчики выходят из своих кабин, направляются к гостям, чтобы обменяться с ними несколькими словами, расступаются, пропуская генерального секретаря, который идет вдоль стола

с той его стороны, где находятся кабины, потом останавливается, как положено хозяину, у двери: все закончилось, каждый из гостей на ходу пожимает протянутую ему руку, слушает звучание нескольких слов на этом языке, похожем на птичье оперение, диком, ласковом и цветистом одновременно, затем выходит.

…сумерки сгущаются, свет все заметнее меркнет, полоска, отделяющая облачный свод от цепи льдов, становится шафрановой, куртки наездников, не шелковые, кричаще яркие, но, по-видимому, хлопчатобумажные, мягких пастельных тонов, желто-палевые, приглушенно-розовые, зеленовато-желтые, черные, бледно-голубые с сиреневым отливом, весь пейзаж, тоже пастельный, но с твердой основой (то есть подобный картинам, написанным пастелью на коричневом картоне, который просвечивает под шероховатыми мазками краски, мерцанием низких тонов с изредка пробегающей резкой нотой придавая их аккорду гармоническое звучание, глянцевая сбруя лошадей тоже кажется набором разных оттенков красного дерева, от темного до светлого, только озеро (гребенчатая преграда громадных гор сейчас глубокого синего цвета, глухого, почти черного) как металлическая пластина, блестящая, словно пронизанная светом изнутри, словно отдающая весь свет, накопленный за день, пронзительно-зеленая с извилистыми розовыми полосками, лошади по звуку колокола устремляются к дальнему краю поля, подстегиваемые наездниками, действующими по вдохновению, без всякой тактики, и вот уже между первой лошадью и второй, доскакавшей до первой линии разметки, расстояние в двадцать корпусов, и в пятьдесят — когда первая лошадь достигает симметричной линии на другом конце поля, впереди желтая куртка, пятнышко, там, внизу, в сумерках, плывущее параллельно земле, вишневая куртка, уже безнадежно отставшая, движется второй, остальные сгрудились далеко позади, уже почти совсем ночь, озеро словно из лимонного серебра с тускло-голубыми черточками…

…цветы, охапки гвоздик, гладиолусов, которые дарили им девушки, дети с красными галстуками на шеях, с плоскими желтыми лицами, черными, приглаженными, блестящими волосами, и от которых они (гости) пытались избавиться, корзины, вручавшиеся им даже перед посадкой в самолет, который должен был доставить их назад в столицу, кое-как пристроенные на ковре, опрокинутые, сломанные стебли, уже увядшие, усеявшие проход между креслами, на них наступали, двигаясь взад-вперед, от одного кресла к другому, с листками в руках, наклоняясь, чтобы сравнить, наспех исправить, зачеркнутые или приписанные сверху слова, высокопарные фразы, пустые, без смысла, перечеркнутые, лишенные смысла абзацы, вписанные вместо них новые, также пустые, напрочь лишенные смысла, раздавленные трупы цветов, устилающие ковер, лужи, слепые озера, там и сям покрытые белесыми накидками, уже замерзшие на равнине цвета шкуры дикого зверя, размеченные круглыми облачками, выстроившимися в параллельные цепочки, с плывущими вслед за ними тенями, и степь, тоже пустая…

…посеребренная статуя невысокого лысого человека с бородкой, властного, в поношенном костюме, искрящаяся на солнце, крошечная на фоне искрящихся гор, впопыхах сфотографированная из окна автобуса, подпрыгивающего на разбитой, размытой, словно из другого времени дороге, на площади в окружении выбеленных известкой домишек, с серыми крышами, тоже размытых, убегающих назад…

…пятнадцать гостей стоят над своими опрокинутыми отражениями в зеркале наборного паркета из ценных пород дерева, колоссальный Георгиевский зал, оргия мрамора, золота, оранжево-черных диванчиков между полированными колоннами, под оконными проемами, над которыми укреплены доски с начертанными золотом именами князей-генералов, графов-генералов, великих князей-генералов, кавалеров ордена святого Георгия, победителей татар, шведов, турков, поляков, литовцев, украинцев, французов, монголов, пруссаков: Потемкин, Суворов, Багратион, Ермолов, Кутузов, Беннигсен, Тормасов…

…такая старая, призрачная, развалина посреди пустой, пыльной равнины, тоже словно рассыпающаяся в пыль, сероватая, стоящая там, изможденная, большие кольца черной туши вокруг глаз, выслушивающая комплименты со смущенной, вымученной улыбкой, благодарящая, держащая на сгибе локтя букет уже увядших цветов.

Дойдя

до мавзолея, они останавливаются, щелкнув каблуками, и, сделав четверть оборота налево, поворачиваются к нему лицом, разводящий стоит между двумя часовыми, немного отступив назад, пять человек (два солдата нового караула, два, стоящих по обеим сторонам входа и ожидающих, что их сменят, и разводящий) абсолютно неподвижны, затем, хотя никакого приказа не слышно, два солдата нового караула поднимаются механическим шагом по ступеням, застывают на время, затем делают четверть оборота, оказываясь лицом к лицу с часовыми, по-прежнему замершими у входа, а те с четвертым ударом курантов на Спасской башне резко поднимают карабины, которые они держат в левой руке, так что приклад оказывается на уровне бедра, также делают четверть оборота, оказываясь спиной к мавзолею, трогаются с места, спускаясь вниз по ступеням той же механической поступью, в то время как те, которые их сменили, делают два шага вперед, поворачиваются друг к другу спиной, синхронно делают пол-оборота, становятся лицом к лицу по обе стороны от входа, опустив карабины, чьи приклады одновременно ударяются о мраморную плиту, грохот двух ударов сливается в один звук, и застывают неподвижно.

Два сменившихся с поста часовых теперь стоят справа и слева от сержанта, все трое одним движением поворачиваются налево, хотя по-прежнему не прозвучало ни единого слова, правый часовой, высоко поднимая до отказа вытянутые ноги, проходит между разводящим и мавзолеем, оказывается на одной линии со вторым часовым, так же выбрасывающим ноги вперед и вверх, разводящий идет следом за ними, теперь три человека сплавлены в одно, подбитые гвоздями сапоги молотят по вымощенной мрамором дорожке, правые руки мерно движутся в такт шагам, кисти, затянутые в белые перчатки, отлетают далеко назад, затем возвращаются к прикладу, потом снова назад, карабин плывет, вертикально зажатый в левой руке, спины выпрямлены, штыки сверкают на солнце, а они идут вдоль высокой стены из красного кирпича с флорентийскими зубцами в виде голубиных крыльев, проходят перед пустыми трибунами, молодые елочки, высаженные группками по три, растут вдоль стены, где под ровным рядом мраморных табличек параллельно друг другу покоятся набальзамированные мумии старых мятежников с высокими профессорскими лбами, кое-как завязанными галстуками, с закрытыми глазами за стеклами пенсне, их лица наконец безмятежны, умиротворены, губы сомкнуты навсегда.

Несколько вопросов Клоду Симону

Как возник ваш интерес к России?

Как писатель может игнорировать страну со столь ослепительным литературным наследием (Гоголь, Тургенев, Толстой и Достоевский, которого иначе чем памятником не назовешь)?

И потом — как пройти мимо той же самой страны, ставшей полигоном для марксистского учения (утопии?) (впрочем, Маркс не был русским. Это была, если угодно, импортная философия…), страны, где появились столь монументальные (и в зле, и в добре) личности, как Ленин, Троцкий или Сталин?..

Какие впечатления сохранились у вас от первого посещения России, в 1937 году?

Полная растерянность. Прежде всего, меня поразил «восточно-азиатский» и печальный облик этой страны (в 37-м я увидел редкостно притягательную часть Москвы под названием Китай-город — ее тогда еще не снесли, чтобы на ее месте выстроить «современную» гостиницу, безобразную и «колоссальную»…).

Кроме того, с политической точки зрения (все в том же 1937 году) — тайна.

Кроме того, люди (в вагонах третьего класса), необыкновенно симпатичные и добродушные, похожие на детей (быть может, чересчур: дети подчас могут, сами того не желая, быть ужасными…).

Ваш следующий приезд, о котором рассказывает «Приглашение», состоялся полвека спустя. Оживил ли он хоть каким-то образом прежние чувства?

Нет. Это было нечто совершенно иное. В 1986 году результат катастрофического советского эксперимента был налицо. Страна словно находилась в столбняке. В культурном отношении — полностью разрушена. К примеру — какой советник Горбачева мог составить список лиц, приглашенных на мирный форум «интеллектуалов»: от него глаза на лоб лезут! (официозный художник из Эфиопии, братья из Гарлема, турецкий поэт, индийский писатель, и другие… готовые с закрытыми глазами подписать что угодно).

С какими образами у вас связана Россия и русские?

Ряд образов, столь же контрастных и противоречивых, как, например, Санкт-Петербург и Москва.

Верите ли вы в «славянскую душу»?

Для материалиста, которым я являюсь, слово «душа» лишено смысла. Что же касается знаменитой «славянской души», достаточно прочитать несколько страниц, наудачу выбранных из произведений Толстого и Достоевского, которые хотя и были современниками, но противостоят друг другу во всем, чтобы немедленно осознать, что «русская душа» ничем не отличается от любой другой, то есть попросту не существует, и что все толки о ней — плоская выдумка западных читателей, погрязших в декартовском позитивизме, для которого два и два в сумме обязательно равняются четырем.