Приговор
Шрифт:
Остальные двое — либо оба из особой охраны, либо один из охраны, а второй начальник зоны, в зависимости от обстоятельств. Они идут мелкой семенящей походкой, то ли торопливой, то ли неуверенной, то ли заплетающейся. Вот они ненадолго задерживаются у поста. Начальник воспитательной службы, поприветствовав постового надзирателя, делает ему знак глазами, и тот, сразу же поняв, в чём дело, берёт связку ключей и возглавляет процессию… Э, да ведь они идут в противоположную сторону! Такэо вздохнул с облегчением: похоже, на этот раз пронесло. Предчувствие обмануло его. Но, лишь на миг возликовав, он снова навострил слух. Шаги останавливаются на противоположной стороне слева, там, где находятся камеры Такахаси, Сунады и Андо. Сквозь дверь до него доносится чей-то невнятный голос — кажется, Андо. Потом раздаётся шарканье резиновых сандалий. Да, точно он. Андо. Пришли за Сюкити Андо.
Андо имеет кличку Малыш. И не зря: у него стройное, почти лишённое растительности тело, длинные ноги с гладкими и тугими, как у подростка, икрами, в бане и в гимнастическом зале на него постоянно обращены ласкающие
Андо родился в районе Канда на улице Суэхиро. Отец был зеленщиком, занимался оптовыми поставками бананов, так что семья ни в чём не нуждалась. Его холили и лелеяли как единственного ребёнка и отдали в миссионерскую школу на улице Фудзимитё. В этой школе учились преимущественно дети богатых людей, атмосфера там царила весьма свободная, а поскольку ученики получали как начальное, так и лицейское образование, им не было нужды готовиться к экзаменам. Отец покупал ему всё, что тот просил, но вот любить его не любил. Когда в начальной школе ему поручили во время летних каникул собрать коллекцию насекомых, отец сразу же купил ему все необходимые приспособления: сачок, специальные пакетики из парафинистой бумаги, доску для образцов. Однако ему и в голову не пришло повезти его туда, где водятся насекомые. Прослонявшись целый день с сачком вокруг храмов Канда-мёдзин и Юсима-сэйдо, Андо вернулся домой без единого трофея. Увидев, что сын ничего не поймал, отец рассердился, стал ругать его, обвиняя в неблагодарности, и лишил ужина. Всегда занятый, отец обычно уходил из дома чуть свет, и стоило сыну попасться ему на глаза, как он тут же начинал распекать его, словно желая наверстать упущенное. Под горячую руку попадало и матери: «Совсем избаловала его, вот и растёт шалопай», — обвинял он её. Но и матери пальца в рот не клади: «Всё потому, что ты совсем не занимаешься ребёнком», — моментально парировала она. Отец, который ни от кого не терпел ни малейшего возражения, тут же, вспылив, переворачивал стол, бил посуду. В конце концов мать тоже спасалась бегством и присоединялась к сыну, который ещё раньше прятался в своей комнате на втором этаже.
Поскольку мальчик не блистал особыми успехами в школе, ему наняли репетитора. Отец сам пошёл в Токийский университет и договорился со студентом, который стал приходить к ним три раза в неделю. После урока мальчик посылал служанку вниз к матери, и она сама вносила в комнату для занятий поднос с европейскими сладостями и чаем. Это было верхом внимания с её стороны, обычно она не выходила даже к гостям, высылала служанку. За сладостями она ходила сама три раза в неделю во французскую кондитерскую «Кадо», которая имела филиал в универмаге Мицукоси.
Он перешёл в среднюю школу, когда его мать неожиданно исчезла. Её место заняла некрасивая, но молодая женщина, и он никак не мог заставить себя называть её мамой. Отец был в ярости. Тогда он стал называть её «мама», но, обращаясь к ней, никогда не смотрел ей в глаза. Спустя год она тоже неожиданно исчезла. С тех пор новые матери сменяли одна другую примерно раз в полгода. Одна из этих женщин, имя которой он начисто забыл, как-то соблазнила его в комнате для занятий. Это была тщедушная девчонка, которой ещё и двадцати не было. Она добросовестно научила его всему, что касается взаимоотношений между мужчиной и женщиной, и похвалила: «У тебя куда лучше получается, чем у отца». С тех пор она залезала к нему в постель каждый раз, когда отца не было дома, и всегда хвалила его. Но их тайная связь перестала быть тайной, когда она забеременела. Отец очень боялся, что кто-нибудь из его женщин забеременеет, поэтому нарочно подвергся операции, которая сделала его бесплодным.
С тех пор отец установил за ним строгий надзор и по ночам запрещал ему спускаться на первый этаж. На втором этаже специально для него оборудовали отдельную уборную и ванную. На верху лестницы установили дверь, правда, она не запиралась, но около неё посменно дежурили особенно преданные отцу служанки. Он всегда оттягивал момент возвращения домой из школы и до поздней ночи шлялся по разным злачным местам. Поскольку отец ограничивал его в карманных расходах, он стал воровать деньги из женских кошельков, брал из кладовой старые вещи и продавал их. В туалете на станции он снимал школьную форму и переодевался в костюм, портфель тоже научился оставлять в камере хранения. У него были знакомые юнцы в кинотеатрах и в игорных домах, а в турецких банях он обзавёлся своими банщицами.
В последнем классе средней школы Андо провалился на выпускном экзамене, и в школу вызвали отца. Тот сходил к парикмахеру, облачился в новёхонький, с иголочки костюм и отправился в школу, где ему сообщили не только о плохой успеваемости сына, но и о его едва ли не худшей посещаемости, предложив подумать о переводе мальчика в другую школу. Отец вернулся домой в чрезвычайно дурном расположении духа и заявил: «У меня за плечами только шесть классов, вот они и измываются. Да пропади она пропадом, такая школа». И в апреле Андо отправили в тренировочный лагерь, который находился в горах префектуры Гумма. Там была крошечная деревянная казарма, вмещавшая около двух десятков подростков, начальником школы был пожилой отставной военный. Утром все чинно рассаживались в зале для занятий, после обеда шли на полевые работы, в дождливые дни проводились тренировки по кэндо и дзюдо. Андо не умел сидеть на коленях как полагается, и во время занятий у него страшно болели ноги, на полевых работах над ним все насмехались, потому что физически он был слабее
Год, проведённый затем в санатории у подножья горы Асама, был самым безмятежным в его жизни. В ту пору, когда на голых лиственницах лопнули почки и они быстро зазеленели, Андо неожиданно навестила мать. Она сказала, что живёт сейчас неподалёку на вилле Тигатаки, и познакомила его с новым мужем. Им оказался вовсе не тот студент Токийского университета, как много раз рисовалось в его воображении, и всё же её муж выгодно отличался от его грубого торговца-отца, он приветливо улыбался и имел весьма галантные манеры. Он сказал, что видел Андо ещё школьником в форме с украшенным золотым позументом воротничком, то есть получалось, что они с матерью познакомились задолго до того, как она развелась с его отцом. Летом мать часто навещала его вместе с мужем и каждый раз приносила какие-нибудь гостинцы. Но фрукты, как правило, портились, а книги покрывались пылью. «Может, тебе ещё что-нибудь нужно?» — спросила мать. Он ответил: «Денег» — и стал плакаться на свою тяжёлую жизнь в лагере. Мать заплакала и оставила ему конвертик с большой суммой денег. В конце лета мать с мужем перебрались в Токио. Её муж сказал на прощанье: «Выздоровеешь — приезжай» — и оставил ему визитную карточку, на которой значился их адрес: «Хонго, ул. Мотомати». Это было всего в десяти минутах ходьбы от дома его отца на улице Суэхиро в районе Канды.
Скоро лиственницы стали желтеть, а потом и вовсе осыпались, и в горах наступила зима. Вокруг санатория были только голые деревья и сухая трава, солнечные лучи бесцеремонно вторгались в палату. Многие из пациентов клиники, которая и раньше была заполнена едва наполовину, подались в более тёплые места, остались только несколько стариков, которым лень было двигаться с места, и он, Андо. Старики целыми днями сидели у телевизора или просто зевали, а после ужина сразу же ложились спать, его же такое бесцельное времяпрепровождение тяготило. Заскучав, он стал подумывать о возвращении в Токио, но понимал, что отец ни за что не примет его. Когда его должны были перевести из больницы Маэбаси в санаторий, отец ограничился открыткой с наставлениями, он ни разу не навестил его и даже не прислал ни одного письма.
Зима выдалась затяжной. Когда в газетах появились фотографии расцветшей в Токио сакуры, у Асамы ещё белел снег, тропинки были скованы льдом, деревья в лесу были однотонно бурого цвета. Однажды, когда Андо вышел прогуляться, ему на глаза попался автобус, идущий до станции, и он неожиданно для самого себя вскочил в него. Заглянув в кошелёк, он обнаружил там несколько полученных от матери конвертиков. Доехав до станции, он без всяких колебаний купил билет до Токио.
В Токио было тепло, по улицам шли легко одетые люди, и его облачённая в пальто фигура казалась нелепой и провинциальной. Большую часть денег он потратил на модную демисезонную одежду, потом отправился кутить в давно знакомые ему Асакуса и Уэно, провёл ночь в Санъя и в результате остался без единого гроша. На следующее утро с раскалывающейся с похмелья головой он вышел на станции Окатимати и, дойдя пешком до улицы Суэхиро, быстро прошёл мимо родного дома и стал подниматься по задней лестнице храма Канда-мёдзин, в котором часто играл в детстве. У него кружилась голова, его подташнивало, по всему телу разливалась невыносимая усталость. Когда он добрался до самого верха лестницы, всё его тело было покрыто испариной, от тепловатого пота резало глаза.
Он как раз свернул на улицу Мотомати, когда ему захотелось в уборную, но он решил потерпеть до дома матери. Однако сбился с дороги и, пока искал нужный ему дом, наткнулся на полицейский пост. Ему очень уж не хотелось обращаться за помощью к полицейскому: он был одет слишком роскошно для лицеиста, к тому же в прошлом его несколько раз задерживали за неблаговидное поведение в разных злачных местах, поэтому он свернул в первый попавшийся переулок. Дорога резко пошла вверх, его опять замутило и стала кружиться голова. Вокруг были одни жилые дома, никаких туалетов на пути не попадалось — город отказывал ему в удовлетворении самых насущных потребностей. Задыхаясь, он брёл мимо домов с опущенными шторами и закрытыми ставнями. Тут ему попалась на глаза школа, и, недолго думая, он вошёл внутрь. В детском туалете двери кабинок расположены низко, поэтому его могли увидеть, но ему было уже не до этого. Вместе с экскрементами и рвотой его организм покинула боль. Его поразило, что такая сильная боль исчезла в результате всего-навсего выброса каких-то веществ из организма. Наконец обретя душевное равновесие, он услышал звонкие детские голоса. Судя по всему, шёл урок родной речи. Он с умилением подумал о том счастливом ещё времени, когда сам учился в начальной школе. Внезапно — возможно, причиной был витающий в воздухе запах мочи — ему вспомнилось, как однажды, уже в третьем классе, он обмочился ночью, и мать больно ущипнула его за задницу. Пальцы у матери были тонкие и удивительно нежные. Рассматривая по-детски неумелые изображения половых органов на дощатых перегородках, он с удовольствием вспомнил, как сам рисовал что-то в этом роде. Справив нужду, долго не мог сдвинуться с места: ему казалось, что если он поднимется, то заключённый в этой кабинке счастливый мирок его детства тут же рассыплется в прах.