Шрифт:
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ИГРЫ НА ВЫБЫВАНИЕ
Он тихо прикрыл за собой двери, отчетливо понимая, что вместе с женщиной, оставшейся в квартире на широкой и теплой постели, отсекает от себя навсегда очередную часть прожитой жизни.
Вызвал лифт.
Периоды своей жизни он отмерял и запоминал по женщинам, с которыми был связан. Время отмерялось не днями рождения, не окончанием учебных заведений, не мировыми событиями, а подругами, олицетворяющими прожитое.
В школьные годы он был восторженно
Когда учился в техникуме, страдал и изнывал от плотской тяги к валютной проститутке Вальке-Полтора рубля, и неприличные сны превратились в реальность.
До призыва в армию он недолго играл в ресторанном оркестре на ударных, и у него было несколько смешных девчонок, одинаковых, как ласточки, и не оставивших в памяти даже имен.
Период службы в армии и недолгая гражданская жизнь после нее тоже впечатались в сознание удивительными женскими лицами, но вспоминать об этом времени он не любил.
На зоне, в исправительно-трудовых лагерях, никаких женщин не было.
Теперь он закрыл дверь за Ларисой. Прощай — ничего друг другу не должны — и никаких обид.
Он спустился на лифте вниз и вышел на улицу.
Ясно и ласково светило утреннее майское солнце. Москва напрягалась в последних усилиях, готовясь к великому празднику. Даже здесь, в тихих переулках Замоскворечья, во всех витринах, на плакатах и полотнищах, натянутых поперек улиц, светились цифры «1945–1995». До священного Дня Победы оставалось меньше недели, а Россия готовилась к нему больше года.
Он сделал несколько шагов и оглянулся.
На углу трое горластых грузчиков разгружали фургон с пивом, а бойкая молодуха уже начала выдавать бутылки нетерпеливым мужичкам, которые топтались вокруг нее, словно жеребчики.
Он взял бутылку и подумал, что по-настоящему праздника у него не получится. Не будет праздничного настроения. Минувшая мировая война для него мало что значила — он знал о ней только по литературе. А вообще о войне имел собственное мнение, потому что к своим неполным двадцати шести годам он, Лешка Ковригин, успел хлебнуть и войны, и любви, и тюрьмы. По русскому поверью, не хватало только «сумы». Но от «сумы» он тоже не зарекался — быть может, она ждет его за углом.
Он сделал из бутылки добрый глоток и рассеянно оглянулся. Взгляд его задержался на темно-синем «БМВ», стоявшем неподалеку. Лешка любил автомобили, считал их символом цивилизации. Синяя красавица казалась принцессой на фоне грузовиков и прочей плебейской шушеры, снующей мимо.
Затем появился и владелец этого чуда — вышел из парадных дверей высотного дома и, на ходу копаясь в карманах, шагал прямо к машине. Он искал ключи, но при этом выронил на тротуар зажигалку и был настолько чем-то раздражен (что-то бурчал себе под нос, губы шевелились), что потери не заметил.
—
Но мужчина не расслышал, дошел до машины, вставил в замок ключ и распахнул дверцу.
— Начальник! — во все горло закричал Лешка. — Зажигалку потерял!
Мужчина обернулся, глянул на Лешку, потом — на свою зажигалку, кивнул, сделал несколько шагов от машины и уже наклонился, когда за его спиной «БМВ» рвануло.
Рвануло с грохотом и пламенем из-под руля. Машина подпрыгнула, встала пружинисто на все четыре колеса и тут же загорелась.
Взрывной волной владельца машины вмазало в стенку.
Лешка попятился со своей бутылкой в руках, а пирамида ящиков развалилась. Где-то звенели вылетевшие из окон стекла, кто-то истошно закричал — но не по делу, как через пять секунд убедился Лешка, ибо никого всерьез не задело — эдакая общая везуха.
Только владелец машины плашмя лежал у стены, но не производил впечатления мертвеца — это бы Лешка определил сразу.
Лешка крикнул на бегу: «Звоните в милицию!» — и в несколько прыжков подскочил к поверженному. Он знал, что этого не следует делать, но все-таки перевернул его на спину.
Мужчина открыл глаза и выругался. Потом сел на тротуар, глянул на полыхающий лимузин и выразился помягче:
— Во, зараза! Горит, как костер для шашлыков.
Лицо пострадавшего на какой-то миг показалось Лешке знакомым, но вспоминать не стал, а сказал быстро:
— Ты, мужик, сиди пока спокойно. Ты можешь от шока боли не чувствовать, но можешь быть контужен.
— Заткнись, — поблагодарил его за совет пострадавший.
Толпа собиралась в отдалении и не очень густая — опытные москвичи уже знали, что может дернуть и второй взрыв.
— Не повезло, сволочам, — сказал пострадавший. — Ну, я их еще достану.
Он взглянул на Лешку.
— Это ты мне насчет зажигалки крикнул?
— Да не до этого теперь. Сиди спокойно.
— Послушай-ка, а ведь мне твоя рожа знакома. Ты меня не вспоминаешь? Я Феоктистов Сергей Павлович.
Лешка засмеялся.
— Нет, Араб, я тебя не вспоминаю.
— Все! Я тебя тоже вспомнил. Видеотеку ты в Измайлове держал. Алексей, да? Мы с тобой еще ехали Белый дом защищать, — и тут же он завыл со злостью: — Ты посмотри, какие гады! Перед таким праздником машину подорвали! Ничего святого у сволочей за душой нет!
На перекрестке мелькнули желтые милицейские «жигули», коротко вякнула сирена, и Араб сказал быстро и тихо:
— Слушай, выручай. У меня пистолет с собой незарегистрированный. Обыщут чего доброго, почти наверняка. Возьми пистолет, держи мою визитку и смывайся. Позвони вечером.
Наклонившись к нему, Лешка незаметно принял пистолет и засунул за пояс брюк.
— А если не позвоню?
— Так и черт с тобой. Отваливай, но не бегом. Вечером увидимся.
Лешка выпрямился, легко запахнул ветровку и двинулся навстречу милиционерам, разглядывая визитку, зажатую в руке. Написано было, как сказано: