Приход ночи
Шрифт:
Точно так же поступили и многие другие. Некоторые, похоже, пришли из университета, другие принадлежали к тем, что штурмовали обсерваторию в ночь затмения, а третьи, как догадывался Теремон, были жители пригорода, которых пожар лишил крова.
Все, кого он встречал, пострадали душевно не меньше, чем он, а большинство – гораздо больше. Некоторые совершенно свихнулись, и с ними невозможно было совладать.
Они не сбивались в большие шайки, а блуждали по лесу одним только им ведомыми путями или в одиночку, или по двое, по трое; самая большая группировка из тех, что встречались Теремону, насчитывала
С настоящими сумасшедшими встречаться было страшно: пустые глаза, слюнявые рты, отвисшие челюсти, испачканная одежда. Они шатались по лесу, словно ходячие мертвецы, говорили сами с собой, отдирали куски дерна и отправляли в рот. На них можно было наткнуться где угодно. Не лес, а сплошной сумасшедший дом, думал Теремон. Возможно, и весь мир теперь такой.
Умалишенные этой категории, больше всех пострадавшие от Звезд, были в основном безобидны, во всяком случае не опасны. Они понесли слишком тяжелый умственный ущерб, чтобы думать о насилии, и координация движений у них была настолько нарушена, что они не могли кому-то повредить.
Но были другие, не совсем обезумевшие – на первый взгляд почти нормальные – и вот эти-то представляли собой серьезную опасность.
Они, как быстро сообразил Теремон, делились на две разновидности. В первую входили субъекты, не имеющие дурных намерений, но одержимые истерической боязнью возвращения Тьмы и Звезд. Это были поджигатели.
До катастрофы они, скорее всего, вели размеренную, правильную жизнь – семейные люди, старательные работники, доброжелательные соседи. Пока на небе был Онос, они сохраняли полное спокойствие; но как только главное светило начинало клониться к закату и приближался вечер, их охватывал страх перед Тьмой, и они лихорадочно принимались искать, что бы такое поджечь. Годилось все – лишь бы горело. Пусть на небе после захода Оноса оставалось еще два или три солнца – их было недостаточно, чтобы разогнать неистовый страх этих людей.
Это они сожгли свой собственный город, в отчаянии поджигая книги, бумагу, мебель, крыши домов. Теперь, изгнанные пожарами в лес, они и его пытались поджечь. Но тут им пришлось потруднее. Лес был густой, зеленый, его пронизывали мириады ручьев, впадавших в текущую вдоль опушки реку. Зеленые ветки не давали хорошего огня. Что же до хвороста и опавших листьев, устилавших почву, то их основательно промочили недавние дожди. То, что оставалось сухим, сразу пошло в костер, не вызвав обширного пожара, и на другой же день запас такого горючего материала истощился.
Так что поджигатели, которым мешали природные условия и собственные поврежденные головы, пока еще не добились своего. Но в лесу все-таки возникло несколько очагов пожара, которые, к счастью, погасли сами собой, поглотив по соседству все, что могло гореть. И если сухая и жаркая погода простоит хотя бы несколько дней, эти чокнутые, чего доброго, спалят-таки лес, как спалили Саро.
Вторая разновидность не совсем нормальных обитателей леса казалась куда более грозной. В нее входили те, что лишились всякого сдерживающего начала – бандиты, хулиганы, головорезы, психопаты, маниакальные убийцы. Они подкарауливали на мирных лесных тропинках, словно обнаженные клинки – нанося
А поскольку у всех обитателей леса глаза были одинаково стеклянные – у кого от усталости, у кого от отчаяния, а у кого от помрачения ума – трудно было судить, насколько опасен каждый встречный. Невозможно было определить с первого взгляда, кто приближается к тебе – безобидный тихопомешанный или субъект, одержимый бешенством и кидающийся на всех без разбора и видимой причины.
Здесь быстро постигалась наука быть начеку с теми, кто идет по лесу, не скрываясь. Любой незнакомец представлял собой угрозу. Казалось бы, заводишь с ним вполне дружеский разговор, сравниваешь свои впечатления в ночь затмения, и вдруг его обижает какое-то твое слово, или он загорается интересом к какому-нибудь предмету твоего туалета, или ему просто перестает нравиться твое лицо – и он с воем, ни с того ни с сего, бросается на тебя.
Некоторые из таких, безусловно, и в прошлом были преступниками, а крушение общества освободило их от всякой узды. Но другие, как подозревал Теремон, вели вполне мирную жизнь, пока Звезды не лишили их ума и с них внезапно не слетели все ограничения, накладываемые цивилизацией. Они забыли правила, делающие возможным цивилизованный образ жизни, и вновь стали малыми детьми – антиобщественными существами, признающими только свои прихоти, сохранив при этом силу взрослых и обретя злобную волю умалишенных.
Тем, кто надеялся выжить, оставалось одно – избегать всех, в ком подозреваешь опасных сумасшедших. И молиться, чтобы они все поскорей перебили друг друга, оставив мир менее хищным особям.
В первые два дня Теремон трижды сталкивался с представителями этой страшной породы. Первый, здоровенный мужик с дьявольской усмешкой, шатался по берегу ручья, который Теремон хотел перейти, и потребовал с журналиста плату за проход: «Ботинки, скажем. Или часы».
В ответ Теремон предложил ему убраться с дороги, и тот взбесился.
Взмахнув дубиной, которую журналист сначала не заметил, он испустил боевой клич и бросился на Теремона. Спасаться бегством было поздно: Теремон едва успел нырнуть под палицу, метившую ему в голову.
Он услышал, как она свистнула в нескольких дюймах над ним и грохнула по стволу дерева. Отдача была так сильна, что враг взвыл от боли и выронил дубинку из парализованных пальцев.
Теремон тут же кинулся на него, безжалостно вывернув ему поврежденную руку, – тот зарычал, согнулся пополам и рухнул на колени. Теремон подтащил его к ручью и сунул головой в воду. И держал. Держал. Держал.
До чего просто, изумленно подумал он. Погружаешь человека головой в воду и держишь, пока он не умрет.
Какая-то часть его разума активно выступала за. Он убил бы тебя не задумавшись. Покончи с ним. Что ты будешь с ним делать, если отпустишь? Снова драться? А если он погонится за тобой, чтобы свести счеты? Топи его, Теремон. Топи.
Искушение было велико. Но та часть Теремона, что с такой легкостью приняла закон джунглей, осталась в меньшинстве – все остальное его существо восстало против. В конце концов он выпустил руку врага и отступил назад. Поднял с земли дубину и стал ждать.