Примавера
Шрифт:
В «Пряжку» попадали самые разные пациенты. Кому-то из них вовремя не были сказаны именно эти простые слова, и они оказывались в этом филиале ада на земле. Сюда привозили людей с тяжелыми психическими расстройствами, с шизофренией, паранойей, тяжелыми формами депрессий, а еще тех, кто пытался свести счеты с жизнью, но выжил. Лиза понимала, что не сможет одарить своим вниманием каждого, пытаясь облегчить боль и разгадать ее причину: кто-то уже безвозвратно пропал в своем иллюзорном мире и не нуждался – вернее не мог принять – вмешательство извне. Поэтому она отчаянно хотела помочь хотя бы тем, кому это было необходимо, и главное, кому еще можно было помочь.
Лиза налила себе крепкого чая, как всегда, с ложкой меда. Соседка по квартире, Антонина Петровна, нередко угощала ее – она явно испытывала
Раздобревшие депутаты с ярким румянцем от переполняющих эмоций яростно спорили о принятии нового закона. Казалось, еще немного – и они вцепятся друг другу в горло, и дело не в том, что каждый из них так переживал за судьбу закона, а просто алчность и гордыня вырывались наружу злобой.
Диктор спокойно, четко проговаривая своими яркими губами каждое слово, выдавала необходимую информацию.
«Наверное, у них стальные нервы, или они проходят специальную подготовку, чтобы не сойти с ума, каждый день сталкиваясь с чужим горем. А ведь эти новости никогда не исчерпают себя – трагедии будут случаться и дальше. В мире каждую минуту кто-то погибает, и стоны их близких нестройным хором примешиваются к вселенской боли и отчаянию».
Еще одна авария – лицо диктора приняло сосредоточенный вид и будто окаменело. Только что поступило сообщение о том, что в самом центре Петербурга на пересечении Невского проспекта и Садовой улицы столкнулись два автомобиля: такси и большой джип «тойота». В результате аварии погибли два пассажира такси: женщина и ребенок, водитель доставлен в тяжелом состоянии в больницу. Водитель джипа не пострадал.
На экране снова появилось лицо диктора. Лиза щелкнула пультом.
Глава 2
Санкт-Петербург
Наше время
Диана
Все, что неожиданно изменяет нашу жизнь, – не случайность.
Оно – в нас самих и ждет лишь внешнего повода для выражения действием.
Мы все зависим от случайностей. И трудно поверить в то, что именно она, случайность, неуверенной рукой рисует траекторию моей жизни. Я не хотел признаваться в этом даже самому себе. Я не хотел признавать свое поражение и отдавать победу ей. Но теперь, осознав, что она вольна повелевать нами и, по капризу, может как одарить, так и сыграть злую шутку… Теперь я хочу предостеречь всех от глупой, поверхностной самоуверенности и самонадеянной веры в счастье, такое неверное и обманчивое. Не подумайте, что я сомневаюсь в возможности счастья как такового – это бы обнулило весь исторический опыт, ведь только в поиске и обретении счастья и есть суть пути человечества. Я не посмел бы посягнуть на это. Я просто пытаюсь сказать, что порой оно бывает обманчиво и непостоянно и бросает нас в самый неподходящий момент, когда мы не готовы к удару и просто не находим силы для дальнейшей веры, а значит, и жизни.
Мне нравится спать на жестком и укрываться мягким одеялом. Этот контраст напоминает о самой жизни, о зебре постоянно сменяющихся полос, о вечной борьбе добра и зла наконец. Я перестал относиться к жизни как к данности, выдающей нам порционно радость и горе, удачу и потери. Я живу с ней в любви, я любуюсь ею, как любовался Дианой, когда мы познакомились, столкнувшись у метро. Я никогда не был дамским угодником и не искал новых побед лишь для того, чтобы потешить мужское самолюбие. Мне
Я был не из тех мальчишек, которые с утра до ночи играют в футбол. Честно говоря, я никогда не понимал этого, на мой взгляд, странного занятия – нет ничего рационального в том, чтобы гоняться за мячом и изматывать себя с одной-единственной целью – забить гол. С восьмого класса мне было абсолютно ясно, что физика мне интересна как наука и влечет не меньше, чем других мальчишек футбол и всякие дворовые приключения. В то время когда многие пытались просто найти компромисс с учителем, я с нетерпением ждал урока, вернее, перемены, чтобы показать Семену Яковлевичу, учителю физики, свои решения дополнительных упражнений и задач. Школьную программу я уже давно прошел сам. Вместо того чтобы летом кататься сломя голову на велосипеде или воровать на даче неспелые яблоки в соседнем саду вместе с мальчишками, я увлеченно читал учебник по физике за девятый класс, который нам выдавали заранее. Я спорил сам с собой и с теми решениями, которые предлагались в учебнике. Репетиторство как дополнительный заработок учителей тогда еще не вошло в моду. Семен Яковлевич, очарованный способностями и моим повышенным интересом к предмету, с юношеской радостью, несмотря на свои шестьдесят пять, объяснял сложные моменты. Я был ему нужен. Может быть, мои исписанные мелким почерком тетради были для него оправданием выбранного пути. Нечасто случалось, чтобы кто-то искренне проявлял интерес к физике, преследуя не только желание получить хорошую оценку в аттестат. Иногда мы с ним просиживали по нескольку часов, забывая обо всем на свете.
Математика давалась мне легко и не была столь загадочна и интересна, как физика. В ней не было тех тайн, которые так хотелось разгадать, не зря Ландау однажды сказал: «Математики обделены воображением, это физики-неудачники». А вот действительно недосягаемой величиной для меня, тем, что вызывало лишь восхищение, была музыка. Окончательно я осознал это, когда впервые увидел запись первого фортепианного концерта Чайковского в исполнении Вана Клиберна. Удивительно, пианист неоднократно играл этот концерт в разные годы в разных странах, но запись 1958 года, когда он исполнял концерт вместе с оркестром Московской государственной филармонии, запечатлела что-то уникальное, особый душевный подъем, который никогда не повторится. Музыкант стал знаменитым сразу и на всю жизнь. Даже если бы Клиберн больше не сделал ничего выдающегося, тот концерт внес его имя в историю. Я понимал, что у меня нет шанса добиться такого же признания.
Сам я был абсолютно лишен слуха и музыкальных способностей, хотя это спорный вопрос, ведь интерес и любовь во многом увеличивают способности, лень же часто нивелирует любые данные, в конце концов съедая их. Но я отнесся к себе объективно, несмотря на свой юный возраст. Это случилось на приемных экзаменах в музыкальную школу. Полная неряшливо одетая женщина села за рояль и сыграла простую мелодию, потом раздраженно попросила меня пропеть ее.
– Как это – пропеть мелодию? – искренне удивился я, рассеянно наблюдая за ней. Я и вправду не понял.
Женщина закатила глаза и стала бить в ладоши. Чуть позже она прекратила аплодировать самой себе и велела повторить «ритмический рисунок». Мне не приходилось слышать раньше такого термина, и, кажется, я заплакал. В коридоре меня ждала мама, и это было спасением, той планетой, где меня понимали и принимали, даже если я не мог воспроизвести ритмический рисунок. Мама всегда была моей спасительницей, мадонной, оберегавшей меня, защищавшей от всех несправедливостей, поддерживавшей мою веру в тот идеальный мир, который я нарисовал в своем воображении.