Примавера
Шрифт:
Она не была моей первой женщиной. Наверное, в тридцать это было бы уже патологией. Я должен был узнать других. Но все это было только ради нее. Я узнавал их, чтобы завоевать ее любовь. Это сложно понять, особенно женщине. Но поверьте, все, что я делал до встречи с Дианой, я делал только для нее.
Мы вышли на дорогу и свернули в сторону Троицкого моста, забыв о своих планах и делах.
– Кто назвал вас Марком? Красивое имя.
– Мама. Она всегда все самое красивое выбирает. Это у нее в крови. Вам правда нравится? – спросил я, сам не понимая зачем.
– Очень. Оно сильное и потерянное. Какое-то обволакивающее, как туман.
Мне было приятно слышать ее голос, низковатый, ласкающий слух.
– У вас тоже прекрасное имя. Хотя вы совсем не похожи
– Охотницу? – удивленно переспросила она.
– Ну да. Мне на ум пришла Диана, вечно юная и прекрасная богиня, чьи стрелы не знают промаха.
– Вы правы, на Лизу Трео я совсем не похожа.
– Лизу Трео? – Настала моя очередь переспрашивать.
– Именно Лизу, свою возлюбленную, Огюст Ренуар изобразил в своей «Диане-охотнице». Мне нравится это полотно: Диана выглядит такой умиротворенной и спокойной.
– Наверное. Стыдно признаться, но я не знаком с этой картиной. Зато уверен, что, увидев вас, Ренуар забыл бы о Лизе. Кстати, вы здорово разбираетесь в искусстве.
– Я просто его люблю. Вот и все. Мне всегда казалось, что человек не может не разбираться в том, что ему интересно.
Я рассмеялся:
– Это точно. – Мне вспомнилось, как на каникулах я решал задачки по физике и математике, хотя меня никто не заставлял этого делать. Мне просто нравилось складывать стройные цифры в сложные уравнения. – Можно я буду говорить вам «ты»? – спросил я и сам испугался вдруг своей смелости. Как будто с этим «ты» я предлагал Диане что-то большее, всего себя.
– Как хорошо, что ты это сказал. Иначе я была бы первой.
Я повернулся, чтобы убедиться, что она не шутит. Глаза Дианы приветливо улыбались мне.
У нас не было долгой прелюдии свиданий с томлениями и ожиданиями следующей встречи. Не было чтения стихов и волнительных ужинов со свечами. Вернее, все это было, но позже, когда мы уже стали мужем и женой. А в тот день мы просто решили, что будем жить вместе, и через неделю Диана переехала в мою небольшую съемную квартиру. Таких квартир в нашей совместной истории было несколько, но в них не было ничего примечательного, за исключением того что в них мы любили друг друга. Через три года наших скитаний, когда я сам того не подозревая превратился в серьезного бизнесмена, мы приобрели нашу просторную квартиру на площади Искусств. Мы выбирали ее вместе. Нам хотелось быть причастными к дыханию города, любоваться его историческим центром и, просмотрев десятки квартир в старом фонде, многие из которых своим состоянием внушали ужас, мы наконец-то нашли то, что искали. Диана была счастлива и сразу же начала выбирать цвет штукатурки и представлять, как обставит все в своем любимом стиле ар нуво.
..И корабль мой плывет по этому чертову морю, корабль плывет, а капитан открывает бутылку виски, презрев тремор рук, и прикуривает новую сигарету, и бессвязно шепчет: «Боже мой, боже мой, боже мой». А я не могу не вспоминать Диану, ее лукавую улыбку, развевающиеся волосы… О мой капитан, мой капитан, эти годы, полжизни спустя, так ни-че-му тебя не научили.
Не помню, когда я начал вставать каждое утро в семь. Пытаюсь проследить цепочку событий, но ничего не выходит. Будильник тут совсем ни при чем. Я забыл его в квартире на площади Искусств, которую продал, когда из моей жизни ушла Диана. Там было слишком много ее мира. Она обставляла все сама, и я просто не мог там находиться, постоянно соприкасаясь с ней, которой не существовало в реальной жизни. Хотя и тогда я уже просыпался за несколько минут до звонка, не чувствуя усталости или желания понежиться под теплым одеялом. Мне просто нравилось опускать ноги на мягкий коврик и приветствовать новый день с его возможностями и неизвестностью. Я боялся пропустить что-то очень важное, что-то, что ждало меня рассыпающимися разноцветными камнями калейдоскопа жизни. Перед сном я заводил будильник, машинально следуя сложившейся привычке, но он не был мне нужен.
Раньше людям не из чего было выбирать: все будильники выглядели практически одинаково да и действовали
Я просыпался раньше будильника, босиком выходил в коридор, чтобы не будить шарканьем домашних туфель Диану, и с какой-то гордостью заходил в свой кабинет с темными полосатыми обоями кофейного цвета, большим письменным столом из орехового дерева в классическом стиле и хрустальной люстрой внушительных размеров, которую так рекомендовала мне Диана.
Окна кабинета, обрамленные темными шторами цвета оливы, выходили на площадь Искусств, и, широко распахивая их по утрам, я пытался ощутить настроение города и будущего дня. Кабинет быстро наполнялся разными звуками: шумом проезжающих машин, смехом расходившейся под утро молодежи. Бессонная ночь не оставляла следов усталости на их беззаботных лицах. Мне нравились их непосредственность и смелость. Я улыбался вместе с городом.
В ранние часы площадь кажется будто сошедшей со старинной гравюры. В ней нет ничего лишнего, надуманного и ненужного. Площадь Искусств полностью оправдывает свое название, с достоинством демонстрируя классические фасады, строгие линии которых складываются в единый ансамбль. Горделиво взирающий на всех свысока желтый фасад Русского музея, спокойный и торжествующий. Чуть более скромный и не такой выдающийся внешне Михайловский театр, скрывающий свое изящество за внешней простотой. А как мне нравилось наблюдать за публикой, расходившейся после вечерних спектаклей! В обычные дни это были ничем не выделяющиеся люди, тут же сливающиеся с толпой на Невском. Но как же менялся их облик, если спектакли выпадали на особые даты, когда Петербург превращался в культурную столицу, – в эти дни за стенами театра скрывались самые состоятельные мужчины в строгих дорогих костюмах и светские львицы в изысканных украшениях. Женщины, приподнимая подол длинного платья, демонстрировали стройные ножки в элегантных туфельках. Мужчины галантно поддерживали своих спутниц и распахивали перед ними дверцы автомобилей. Молодые парочки спешили домой, торопливо огибая площадь.
Я закрывал дверь кабинета, чтобы не разбудить Диану, и распахивал окно, делая глубокий вдох. Я был счастлив. Доставал из ящика сигарету и закуривал, выпуская стройную струйку дыма в окно. В течение дня я не курил, не испытывая в этом необходимости, но утренняя сигарета была одной из моих слабостей, символом моего внутреннего диалога с самим собой и с городом.
Эта итальянская люстра с темными хрустальными подвесками не давала мне покоя. Ее выбирала Диана. Впрочем, она выбирала всё. У нее от природы был безупречный вкус, она с легкостью комбинировала цвета и всякие безделушки, неожиданно преображая интерьер и делая его удивительно гармоничным, просто поменяв пару вещей местами. Это что-то данное природой, просто как широкий жест или подарок, хороший вкус как награда и наказание одновременно.
Даже не верится, что когда-то я лежал на диване и любовался игрой света в хрустале, не подозревая о внутренней жизни моей жены и о том, насколько она талантлива. Я бы никогда об этом не узнал, если бы не обнаружил тот неприметный файл. Меня охватило непреодолимое желание его открыть, и на экране замелькали и наконец застыли ровные строки символов. В левом верхнем углу первой страницы значилось: «Диана Лозинская», а чуть ниже – «Роман “Весна”». Внутри меня что-то сдвинулось, и эти буквы стали самым важным, единственной связью с ней, прекрасной женщиной с каштановыми волосами.