Принц Лестат
Шрифт:
– Прелестнейший цветок Сада Зла, – сказал он. – Жизнь вечная.
Роуз посмотрела вниз. Дымящиеся клубы тьмы исчезали, таяли. Темная река крови пропала. Под покрывалом тумана мир сверкал и переливался тысячами и тысячами крохотных огоньков, а над ними раскинулось небо – со всех сторон их окружало безбрежное небо, целые галактики песен, историй и музыки – музыки сфер.
– Возлюбленная Роуз, теперь ты с нами, – промолвил дядя Лестан. С ней, с нами, добавил второй, гулкий голос.
Слова втекали в нее с потоком
– Ты всегда была моей, – сказал дядя Лестан. – Для этой участи ты родилась. Моя отважная Роуз! И теперь ты с нами, ты одна из нас. Мы народ луны и звезд.
Глава 32
Луи. «Час наконец настал»
Сегодня в особняке «Врата Троицы» было тихо. Лишь Сибель с Антуаном играли дуэт в гостиной, а Бенджи наверху доверительно беседовал с лучшим другом. Лучшим другом для него был весь мир.
Рошаманд с Бенедиктом и Алессандрой отправились в оперу. Арман и Дэниел Моллой пошли вместе поохотиться под теплым дождем.
Флавий, Авикус, Зенобия и Дэвис вернулись домой в Женеву вместе с пылким и отчаявшимся вампиром по имени Убивец, что постучался в двери, облаченный в старые брезентовые штаны и оборванную куртку из оленьей кожи, и умолял впустить его. Друг Дэвиса, юного возлюбленного Грегори. Конечно, его встретили распахнутыми объятиями.
Джесси и Дэвид вместе с Сетом и Фаридом отбыли в Амазонию, в старое убежище Маарет.
Сиврейн со всей семьей тоже вернулась домой, а Ноткер со своими певцами и музыкантами – в Альпы.
Мариус остался. Он трудился в Тюдоровской библиотеке над сводом законов, что должен был со временем предъявить Лестату. С ним остался и Эверар де Ланден. Он сидел, уткнувшись в старинную книгу поэзии Елизаветинской эпохи, и время от времени отрывал Мариуса от занятий, чтобы тот объяснил ему очередную фразу или слово.
Лестат тоже покинул особняк: вместе с Габриэль, Роуз и Виктором, Пандорой и Арджуном, Бьянкой Сольдерини, Грегори и Хризантой он отправился в свой замок приготовиться к первому пышному приему в новом дворе, на который должны были съехаться решительно все. Как хороши, как совершенны были Роуз и Виктор! Как же страстно они любили друг друга, как счастливо принимали новое видение мира, новые возможности, новые надежды. Ах, молодежь, молодежь – такая наивная, но до чего же отважная!
Дождь почти не достигал этой садовой скамейки за особняком, укрывшейся под вековыми дубами. Капли воды пели в кронах ветвей над головой.
Луи сидел, прислонившись спиной к стволу дерева. На коленях у него лежала открытая книга – собственные его мемуары, «Интервью с вампиром». Мемуары, вдохновившие всю серию «Вампирских хроник». Сегодня он надел любимый темный камзол, чуть поношенный, но донельзя уютный,
Необычно тепло для сентября. Но Луи это нравилось. Нравился пропитанный сыростью воздух, нравилась музыка дождя, нравился бесконечный мерный гул большого города – такая же неотъемлемая часть его, как великая река была частью Нового Орлеана. Бесчисленные толпы народа вокруг – и полнейшая безопасность, уединение крохотного огражденного сада, где лилии открывали дождю белые горлышки и припудренные желтые язычки.
На открытой странице Луи прочел слова, сказанные им много лет назад Дэниелу Моллою – в те времена, когда Дэниел, пылкий и восхищенный смертный, завороженно внимал рассказу Луи, его пленочный диктофон казался такой экзотической новинкой, а они, не замеченные всем миром Бессмертных, сидели вдвоем в скудно обставленной пыльной комнате на Дивисадеро-стрит в Сан-Франциско.
«Я искал в этой живой смерти любовь и добро. Но это оказалось невозможно с самого же начала. Вы не обретете любви и добра, пока делаете то, что сами считаете злом, когда знаете, что то, что вы делаете – неправильно».
Луи всей душой верил в эти слова. Именно они определили, каким вампиром он был тогда – и каким оставался много лет.
Но разве это темное убеждение не жило еще в глубине его сердца, под внешним лоском смиренного и всем довольного создания, каким казался он на посторонний взгляд?
Честно говоря, он и сам не знал. Он прекрасно помнил, как тогда рассуждал о погоне за «призрачным добром» в его человеческом обличье. Он снова вперил взгляд в страницу.
«Никто, ни в каком обличье не разубедит меня в том, что я почитаю за правду: в том, что я обречен, что и душа моя, и разум прокляты».
Изменилось ли это? После того как Лестат потряс все королевство Бессмертных своими безумными выходками и манифестами, Луи чуть лучше научился ночь за ночью жить в некотором подобии счастья, снова искать утешения в музыке опер, симфоний и концертов, в великолепии старинной и современной живописи, в простом чуде человеческой стойкости и жизни вокруг. К тому же с ним были Арман, Бенджи и Сибель. Он понял, что прежняя теология не принесла ему прока, да, верно, и никогда не приносила: неизлечимая раковая опухоль, а не искра, способная разжечь новую надежду и веру.
Однако теперь им завладели новые представления, отрицать которые он более не мог. Он сам стал свидетелем того, что перевернуло все его взгляды. Разум его наконец отринул былое упрямство, открылся навстречу безумным новым возможностям, неистовому, бьющему наружу свету.
А вдруг старые убеждения, выковавшие его характер, вовсе не то священное откровение, за которое он их когда-то принимал? А вдруг все же возможно напитать каждую клеточку своего существа благодарностью и приятием себя самого – и приятие это принесет не только удовлетворение, но и чистую радость?