Принц-странник
Шрифт:
Генри серьезно кивнул.
– Нам хочется быть с тобой больше, чем с кем-либо другим, – сказал мальчик. – Папа, давай будем вместе теперь… и всегда.
Отец не ответил, но Генри запомнил, как руки его сжались вокруг сына.
– Сынок, – сказал он, – вот-вот должно произойти кое-что очень серьезное. В такое время нельзя предугадать, где мы окажемся на следующий день. Я бы хотел попросить тебя запомнить эту встречу на годы вперед. Я бы хотел, чтобы ты запомнил то, что я скажу тебе. Ты постараешься сделать это?
– Да, папа.
– Тогда внимательно слушай. Есть две веши, о которых я бы хотел сказать, и хотя тебе
Генри обхватил руками шею отца.
– Да, папа, я буду вспоминать.
А очень, очень скоро после этого разговора он стал взрослым. Он понял. Он узнал, что через день после того, как он сидел на коленях отца и торжественно давал обещание, люди отвели короля в пиршественный зал около Вестминстера и там, на глазах многих, отрубили ему голову.
Это и был призрак, посещавший его во сне, – его любимый отец, больше уже не отец, а безголовое туловище, добрые глаза на отрубленной голове остекленели и больше не могут ни смотреть, ни улыбаться.
Если бы он мог забыть смерть отца, если бы он и Элизабет могли сбежать от врагов отца и присоединиться к матери, как все хорошо могло бы быть! Он не собирался забывать своего обещания отцу, потому что не смог бы этого никогда сделать. Но он мог быть счастлив, любя мать, братьев и сестер, а затем постепенно забыть эту последнюю встречу, эти чуть выпуклые глаза, такие добрые и нежные и такие душераздирающе печальные.
Возможно, однажды Элизабет помогла бы ему бежать, как помогла бежать Джеймсу. Она без конца попрекала Джеймса за то, что тот еще не убежал, и издевалась над его трусостью.» Будь я мальчишкой и имей силы, я бы давно уже не была пленницей этой бестии Кромвеля!»– заявляла она. А в конце концов Джеймс убежал и переправился через море к матери и брату Чарлзу, который теперь стал королем Англии.
Когда их после встречи отвели назад в Сайон Хаус, Элизабет переменилась. Чуть позже он понял: сестра лишилась всех надежд.
Живя в Пенсхерсте с графом и графиней Лестерширскими, которые были к ним очень добры, но вынуждены были подчиняться инструкциям парламента и обращаться с ними не как с детьми короля, а как с членами семьи, Генри не имел особых забот, – зато как сильно мучилась Элизабет.
А потом, когда они узнали, что их переводят в Кэрисбрук, ее пронзил ужас. Генри попытался успокоить сестру.
– Это около моря, Элизабет. Это очень красиво, как они сказали.
– Около моря! – закричала она. – Очень красиво! Он там был. Там он жил и страдал, пока они его не увели, чтобы убить. Там каждая комната – комната, в которой он жил… и ждал, когда за ним придут. За ним наблюдали с валов, пока он гулял по двору. Ты что, слепой.
– А вдруг мы сможем убежать, как Джеймс… или Генриетта, – прошептал Генри, пока они скакали по дороге.
– Ты – можешь, Генри. – Ты – должен!
Она понимала, что ей самой это никогда не удастся. Она ехала к Кэрисбрукскому замку как осужденный едет к месту казни.
Если она умрет, размышлял Генри, что будет с ним, маленьким бедным мальчиком, лишившимся отца?
Мистер Лавл подъехал к нему, чтобы развеять его уныние. Не находит ли он, что этот остров прекрасен? Нет сомнения, здесь мальчуган сможет вкушать больше мира и спокойствия, чем это было в Кенте. «Ибо это остров, господин Гарри, и он отделен от Англии проливом». Генри был не прочь отвлечься и уйти от забот, но Элизабет вместо ответа устремила вперед неподвижный взгляд, не осознавая, по-видимому, что по лицу у нее бегут слезы.
Затем мистер Лавл заговорил о Кэрисбруке, который, по его словам, служил лагерем британцев в те времена, когда в Британию пришли римляне. Местность, окружающую замок, тогда покрывал густой тисовый лес, и само слово «Кэрброк»в переводе с кельтского означает «город тисовых деревьев».
Мистер Лавл рассуждал о Кэрисбрукском замке, вот уже несколько столетий противостоящем ветрам и бурям Ла-Манша, рассказал о Фиц-Осборне, норманне, получившем этот замок на том условии, что он будет оборонять замок и остров от врагов, за что получил прозвище Гордость Кэрисбрука. Рассказал он и о Монтекьюте, графе Солсбери, владевшем этой маркой в правление Ричарда II, и о лорде Вудвилле, спустя несколько лет перестроившем замок. Но довести эту историю до логического конца мистер Лавл не мог по одной простой причине: именно в этом замке были сыграны финальные аккорды трагедии человека, который был отцом Генри, а потому резко перешел на другие темы.
И так всегда, подумал Генри, разговор начинается и внезапно обрывается, что означает: «Стоп, мы подошли к той ужасной теме, о которой мальчугану лучше не напоминать».
Они подъехали к замку. Генри поднял глаза к донжону – гневной башне – возвышавшейся на искусственном холме; крепостные валы, навесные башни и зубцы создавали впечатление неприступности, и весь замок, казалось, свысока и с пренебрежением смотрел на приближавшихся людей. Стены крепости образовывали правильный пятиугольник и готовы были выдержать любой бой. Маленькая кавалькада пересекла ров и вскоре уже была во дворе замка, где Генри увидел колодец с большим воротом, проворачивающимся при помощи лебедки на манер белки в колесе.
Сбежались взглянуть на приехавших слуги, они не кланялись, не целовали руки, только подталкивали друг друга локтем в бок и обменивались репликами наподобие: «О, это госпожа Элизабет и господин Гарри прибыли в Кэрисбрук!»
Элизабет смотрела мимо них, будто их вообще не существовало, но Генри приветствовал их слабой улыбкой: благодаря мистеру Лавлу он знал, что прислуга не приветствует их как королевских детей не по своей воле. Они вынуждены считаться с тем, что короля больше не было, а следовательно, не было принца и принцессы, что все они граждане республики, а их остров Уайт – территория кромвелевской Англии.