Принц-странник
Шрифт:
– Увы! Мадам блестяще исполняет обязанности королевы.
Филипп резко взглянул на дружка.
«Если б я не знал его раньше и был не в курсе его неприязни к женщинам, я бы сказал, что мой приятель влюблен в Генриетту», – подумал он.
Но он не до конца знал своего друга.
Анна Австрийская попросила сына зайти к ней для беседы с глазу на глаз.
– Людовик, – сказала она с ходу. – Любимый мой сын, я хочу поговорить с тобой по очень деликатному вопросу. Прости меня, я понимаю, что это только пустые слухи, то,
– Сплетен? – воскликнул Людовик. – О чем же эти сплетни?
– Они касаются твоих отношений с мадам.
– Кто это болтает? Я хочу видеть его пред собой! Я…
– Ты не сможешь наказать весь двор, милый. Я знаю, ты проявишь присущее тебе благоразумие, и, пусть для этих слухов нет реальных оснований, ты сделаешь все, чтобы не давать им пищи.
– Что же говорят обо мне и о мадам?
– Только то, что вы всегда вместе, и ты обращаешься с ней как с королевой, пренебрегая настоящей королевой, что вы пишете друг другу записки, если вам приходится разлучиться хотя бы на несколько часов, и… короче говоря, что вы любите кузину, жену вашего брата.
– Это… это чудовищно!
– Это правда, что ты проводишь много времени в ее обществе?
– Я буду продолжать делать это. Скажи, кто принес тебе эту новость?
– Я слышала это от многих, и прошу тебя быть благоразумным. Не давай повода подобным слухам. Имей любовницу, если тебе это угодно, почему бы и нет? Особенно пока королеве нездоровится. Но пусть это будет не жена твоего брата. Филипп ревнует.
– Филипп! Пусть он возвращается к своим мальчикам!
– Генриетта его жена! Есть будущее, о котором нам надлежит позаботиться, дорогой! Если у нее родится ребенок и станут думать, что он от тебя…
– Какая грязь! Кто посмеет так говорить о Генриетте?
Он выбежал из покоев матери и заперся у себя. Отослав слуг, он ходил взад-вперед по апартаментам и лихорадочно размышлял.
Итак, его отношения с Генриеттой стали предметом пересуд! За их спиной шепчутся и исподтишка хихикают! Они замарывают грязью страницы его прекрасного и чистого романа! И никогда в жизни у него не будет ничего подобного!
Генриетта-Мария топнула ногой и, посмотрела на дочь.
– Ты должна быть предельно осторожной. Какое несчастье! Если бы Людовик обратил на тебя внимание немного раньше, как все прекрасно могло бы получиться! Как это было бы замечательно! Мой сын – король Англии, дочь – королева Франции! Но этого не произошло, и теперь тебя называют любовницей короля.
– Это не правда, – сказала Генриетта.
– Конечно, не правда!
Руки Генриетты-Марии сжались вокруг дочери, и Генриетта едва не задохнулась от ее страстного объятия.
– Моя дочь!.. Так забыться! Да, это не правда. Но не должно быть даже намека на скандал, не должно! Ты и король! Брат твоего мужа! Ты понимаешь, какой чудовищный скандал может
Генриетта холодно ответила:
– Все эти сплетни – домыслы и выдумка. Король никогда не был для меня никем иным, как братом.
– Я прошу тебя обуздать свои чувства. Вы слишком выставляете напоказ вашу нежность. Вы слишком часто бываете в обществе друг друга!
– Я устала, – сказала Генриетта. – Я не могу больше разговаривать об этом. Я сделаю все, чтобы у тебя не было оснований беспокоиться за меня.
Она ушла в свои покои и попросила фрейлин задернуть полог на кровати.
Итак, они следят за ней и Людовиком! Они чернят их любовь.
Это была правда, что она собиралась стать матерью ребенка Филиппа. О, если бы это был ребенок Людовика.
Теперь она знала, что прошла вершину счастья, и романтическая идиллия будет отныне не такой яркой и захватывающей, как прежде. Она должна была понять, что это не могло продолжаться вечно.
Зарывшись лицом в подушки, Генриетта зарыдала.
Людовик разыскал ее. Они никогда не просили оставить их наедине; чуткая прислуга сама удалялась в такие моменты, но, как теперь они поняли, это истолковывалось как свидетельство их связи.
Он сказал:
– Милая, они говорят о нас. Вокруг нас назревает скандал.
– Знаю, Людовик, – ответила она.
– Моя мать отчитала меня.
– Моя – тоже.
– Но что же нам делать?
– Нам нельзя больше оставаться вдвоем. Тебе необходимо выбрать себе фаворитку и проводить с ней побольше времени. Ко мне тебе следует относиться как к сестре.
– Я не могу сделать этого, Генриетта. С моей любовью к тебе я не способен поступить так.
– Тем не менее это придется сделать.
– Как я проклинаю себя. Мы могли без всяких проблем вступить в брак и быть сейчас королем и королевой… не будь я таким идиотом!
– Не говори о себе так, Людовик. Если бы ты был другим, как бы я смогла полюбить тебя? Для меня ты и вправду – совершенство, не потому, что ты якобы мудрейший из мужчин Франции, не потому, что будто бы ты пишешь стихи лучше, чем Мольер и Расин, но потому, что я люблю тебя. Я люблю тебя такого, какой ты есть, и не хочу, чтобы хоть одна черта твоего характера изменилась.
Он страстно поцеловал ее. Отныне у них не будет возможности для свободного проявления чувств. Они оба были в страшной тревоге из-за того, куда их может завести ситуация, в которой они оказались. Они оба были воспитанниками французского двора и осознание королевского долга и подчиненность этикету была их второй натурой, так что они шагу не могли ступить, не подумав об ответственности перед своим происхождением.
Он понял ход ее мыслей и сказал:
– Что делать, Генриетта? Что нам делать, любовь моя?