Принцесса и мальчишки
Шрифт:
Последнее время я как-то незаметно сблизился с Мальгерчиком. Так уж получилось. Однажды на большой перемене я подошел к нему.
— Послушай, Мальгерчик! Ты не знаешь… Завтра на физкультуре мы играем в хоккей?
— Ясное дело…
— Да, конечно… — глупо согласился я.
Мальгерчик многозначительно взглянул на меня и неожиданно спросил:
— Слушай, а ты знаешь, что девчонки называют ее Принцессой?
— Знаю…
— Ну и что скажешь?
— А мне-то какое дело? Принцесса… Неплохо звучит. Зовут же Бурацкого Бураком или просто Дураком,
— Играю, и ты, кажется, тоже.
— Я — да, а Левандовский?
— Откуда мне знать? Он же в другой команде…
— Вот именно! — произнес я со значением, давая Мальгерчику понять, что я имею в виду. Но он не понял. Тогда я пояснил: — Подговори его, чтоб играл… Мы его так срежем!
— Чего это ты на него взъелся? — удивился Мальгерчик.
— Я? Тебе показалось…
И все же я весь урок приглядывался к Левандовскому. Красавчик. Всем нашим девчонкам нравится. Значит, и Ирке тоже? Неожиданно для себя я вдруг решил, что сегодня же должен поговорить с ней. Все равно о чем, но так, чтобы все в классе видели.
Однако прошла одна перемена, потом другая, а я все не подходил к Ирке. Только злился на себя. На физике учитель послал меня и Лидку Новак в физический кабинет за амперметрами. При этом он подчеркнул, что нести приборы должен я, а она будет за мной присматривать, чтобы я не просидел в кабинете полдня или чего-нибудь оттуда не стащил.
Лидка пользовалась репутацией серьезной девочки, и на нее часто возлагали воспитательные функции. И вот когда мы возвращались из кабинета физики — впереди Лидка, бренча ключами, а следом за ней я с амперметрами, — меня вдруг осенило, что это именно Лидка сказала тогда об Ирке, будто Ирка всех нас боится. Наверное, Лидка разбирается в этом?
— Послушай, Новак, — обратился я к ней. — Скажи, как по-твоему, Мальгерчик трус?
Она с удивлением уставилась на меня.
— Мальгерчик трус? Да он хулиган, такой же, как и ты.
— Ну-у, уж сразу и хулиган…
— Я не говорю, что он плохой парень, — поправилась Лидка. — Просто вечно во что-нибудь ввяжется, со всеми дерется…
— Это верно, — согласился я.
— Вот видишь! А ты говоришь, трус. Хорошие шуточки!
— Послушай, Лидка! А обо мне ты так не думаешь? — решился я спросить.
Она посмотрела на меня, как на чокнутого.
— Ты что, спятил? Тоже мне трус нашелся! Несешь какую-то ахинею!
Она, конечно, права, глупости все это. Но ведь думал же я об этом несколько дней подряд. Чуть сам не поверил. И если мы оба не трусы — почему же никак не решимся поговорить с Иркой? И не я или Мальгерчик в отдельности, а оба сразу. А вот Левандовский может. Интересно получается.
После уроков, уже на улице, Мальгерчик окликнул меня:
— Яцек! Я выяснил! Левандовский будет играть. Слушай, если скажешь, что у вас там вышло, я с тобой. Ну так что?
— «Что, что»! Глупости, вот что! — взорвался я. — И чего вы все так его любите? Не приставай больше ко мне со своим Левандовским, оставь его девчонкам.
Мальгерчика мой взрыв совсем не удивил, и я понял почему. Из дверей школы как раз вышли Ирка и Левандовский и направились в сторону центра. А раньше Ирка после уроков всегда шла прямо домой, за реку.
— Пойдем посмотрим, что сегодня в кино, — предложил Мальгерчик, и мы медленно пошли за ними, хотя я умирал от голода и вообще должен был лететь домой.
Ирка дошла с Левандовским до площади, а потом неожиданно простилась и скрылась в каком-то магазине. Это нас несколько разочаровало.
— Если уж мы здесь, — сказал Мальгерчик, — зайдем на минутку ко мне. Ты ведь у меня еще не был.
Я просидел у Мальгерчика около часа, меня накормили обедом, а потом мы пошли в кино и взяли билеты на шесть часов. Я совершенно забыл о Левандовском. Только на следующий день, перед матчем, я вспомнил, как он действует мне на нервы.
Выйдя на поле, я оглядел лед, где Левандовский отрабатывал удары по воротам. Потом подъехал к Мальгерчику и спросил:
— Ну как? Делаем ему подсечку?
— Брось ты! Зачем? Одно дело, если он случайно подвернется под клюшку… Но специально, по-моему, не стоит.
Ирка не пришла смотреть матч, как другие девчонки. Наверное, ее это не очень интересовало, и она осталась в классе. Матч, впрочем, был слабый, играли вяло, в плохом темпе, как-то все не клеилось. Так что даже хорошо, что она не видела.
Левандовский, на его счастье, не попался мне под руку. Зато я сам вдруг растянулся и со всего разбега проехал метров десять на животе. Я, должно быть, сильно ударился рукой об лед, потому что клюшка у меня сломалась. Рука сразу одеревенела, сначала даже больно не было. Но когда я стянул перчатку, то увидел, что ладонь посинела и распухла. Пришлось мне покинуть лед.
Мальгерчик потребовал, чтобы прервали матч, потому что у нас не было запасных игроков, но наши противники отказались. После долгих пререканий они сняли самого слабого своего игрока, и обе команды играли четверками. Нашим много забили, но я этого уже не видел: пошел домой.
Два дня я не был в школе, потому что врач назначил мне процедуры. Это не помогло, и руку пришлось затянуть по локоть эластичным бинтом. И в довершение ее повесили на перевязи, как какому-нибудь инвалиду или жертве несчастного случая.
Мне было немного не по себе, когда я входил в класс. Я думал, надо мной будут смеяться. Но никто не засмеялся. Рядом с Мальгерчиком, прямо за Иркой, было свободное место. Мальгерчик, по обыкновению, что-то жевал. Он всегда, как только приходит в класс, начинает есть, достает из сумки какие-нибудь бутерброды и потом не пропускает ни одной перемены. Он парень здоровый. Должен подкрепляться.
— Привет хоккеисту! — бросил Мальгерчик. — Живой? Тогда садись рядом. Здесь свободно, я дал Боровику отставку. Он мне здорово действовал на нервы, и вчера я ему сказал: «Или ты перестанешь грызть ногти, или вали отсюда». У меня от него прямо живот заболел.