Принцесса на горошине
Шрифт:
– Нас уже ждут в зале заседаний, - сообщили мне.
Я сняла темные очки, невольно нахмурилась и на всякий случай уточнила:
– Кто ждет?
Олег Романович от моего вопроса заметно растерялся.
– Руководящий состав. Все собрались, Марьяна. В сложившихся обстоятельствах… - Спесивцев, кажется, сам растерял слова, замолчал и только развел руками.
Мне пришлось кивнуть и негромко проговорить:
– Я понимаю.
Больше всего меня раздражало чужое внимание. На меня всегда посматривали с любопытством, когда узнавали, чья я дочь, но это было лишь любопытство, порой зависть, но я никогда не чувствовала чужие взгляды, направленные мне
– Не переживайте, я не пришла никого увольнять или лишать зарплаты. Всё останется по-прежнему.
Но так ли это?
У дверей в зал заседаний на семнадцатом этаже, нас поджидал Дмитрий Алексеевич. Я знала, что он будет присутствовать на встрече, но не думала, что он захочет перехватить меня перед началом.
– Марьяна. – Его настойчивый голос заставил меня остановиться. Меня и всю мою свиту. Наличия такого количества свидетелей, Абакумов, суда по всему, не ожидал. Глянул с недовольством и замешательством, после чего произнес, понизив голос: - Можешь уделить мне минуту?
Я сомневалась. Честно, не знала, стоит ли мне разговаривать с ним. Но затем сделала несколько шагов в сторону, к окну, у которого Дмитрий Алексеевич меня до этого момента и поджидал. Абакумов направился следом за мной, но затем оглянулся на Спесивцева. Ворчливо заметил:
– Олег Романович, ты можешь занимать своё место, мы сейчас подойдём.
Он попросту вынудил всех разойтись и оставить нас наедине. Вот только мы замолчали. Я смотрела в окно, почему-то не могла заставить себя поднять глаза на Дмитрия Алексеевича, а он напротив, смотрел на меня со всей внимательностью, и тоже молчал. В какой-то момент я почувствовала, что он осторожно коснулся моей руки. Руку я отвела, а глаз на него так и не подняла.
– Марьяна, - позвал он. Затем поинтересовался: - Ты как?
– Как я? – вырвались у меня удивленные слова. Я всё-таки на него посмотрела.
– У меня отец умер, Дима.
Уголки его рта печально опустились.
– Конечно. Глупый вопрос. Просто ты не хотела со мной разговаривать все эти дни.
– Я ни с кем не хотела разговаривать. Мне нужно было побыть одной.
– Это тяжело. Переживать такое горе одной.
Я лишь дернула плечом. Что сказать ему – не знала.
– Марьяна, - снова позвал он. – То, что сейчас будет происходить, я хочу, чтобы ты понимала… На тебя попробуют надавить.
– Надавить? – переспросила я. – Чего они от меня хотят?
– Указать тебе на твоё место. С самого начала. Ты должна быть к этому готова.
У меня вырвалась печальная усмешка.
– Что на меня давить? Мне и без того страшно.
– Я знаю. – Он снова сграбастал мою ладонь, сжал её. Глянул на меня по-особенному. – Девочка моя, я знаю, что тебе страшно, - зашептал он, закрывая меня своей спиной ото всех. А у меня почему-то от его страстного шёпота нервозные мурашки по спине поползли. Не знаю почему, но никакого удовольствия, никакого волнения или радости я не почувствовала. Даже то, что Димка сжимал пальцами мою ладонь, и то мне мешало. Никогда со мной такого не случалось раньше. А ещё он так на меня смотрел, с нарочитой настойчивостью, что в какой-то момент мне показалось, что Абакумов вот-вот схватит меня за подбородок и заставит смотреть ему в глаза, будто пытаясь загипнотизировать. Но делать он этого не стал. Только проговорил почти на ухо мне: - Ты не должна позволять им тобой управлять. Это ты – хозяйка положения. Да и все
Эти его слова: «должна подумать о нас», меня неожиданно зацепили. Я посмотрела ему в лицо, в глаза, сглотнула. С трудом сглотнула, потому что в горле комом неожиданно встало некое неудовольствие от его речей, от всего происходящего. Я его чувствовала, но говорила себе, что не должна испытывать ничего подобного. В моём понимании это как-то неправильно. Женщина не должна испытывать подобных необъяснимых чувств в отношении мужчины, которого считает своим. В моём понимании, это так.
Я осторожно, но довольно решительно освободила свою руку, отвела глаза в сторону, а затем и отступила от Дмитрия Алексеевича. А ему сказала:
– Пойдём в зал. Нас ждут.
Нас, на самом деле, ждали. Я вошла и оказалась под внимательными взглядами дюжины мужчин, рассевшихся за большим овальным столом посреди зала заседаний. Я даже не была в этом помещении никогда. Необходимости не было.
При моём появлении негромкие разговоры стихли, все на меня посмотрели. Мне пришлось сделать вдох, прежде чем заговорить.
– Доброе утро, - проговорила я. Голос мой прозвучал странно. Я словно не здоровалась, а объявляла собравшимся, что утро сегодня всё-таки доброе.
Спесивцев, сидевший ближе всего к дверям, вскочил.
– Марьяна Александровна, прошу вас, присаживайтесь. На место вашего отца.
– Это совсем необязательно, - вырвалось у меня.
– Обязательно, - заявил Абакумов из-за моей спины. – Вы – наследница, Марьяна Александровна. Кресло вашего отца – ваше по праву.
Я прошла мимо длинного стола, мимо мужчин, половину из которых я видела впервые в жизни, а с остальными едва была знакома. Устроилась в кресле отца, чувствуя себя очень скованно.
– Марьяна, в первую очередь, хочется ещё раз принести вам соболезнования, - заговорил кто-то.
Я благодарно кивнула.
– Спасибо.
– Это большая потеря. Александр Гаврилович много лет руководил твёрдой рукой.
Я посмотрела на говорившего.
– Хотите сказать, что у меня такой руки нет?
Мужчина хмыкнул.
– Боюсь, что ни у кого из нас такой руки нет. И нам всем вместе необходимо решить, как выходить из трудного положения.
– Нужно устроить голосование, - предложил кто-то. – Назначить несколько соискателей на должность генерального директора, провести голосование Совета директоров.
– И кто будет отбирать кандидатуры?
– Самовыдвижение?
Абакумов усмехнулся.
– Не слишком ли много желающих появится?
– Ты хочешь сузить круг, Дмитрий Алексеевич? – поинтересовался кто-то довольно едко.
Абакумов тут же возмутился.
– Пытаюсь всеми возможными способами облегчить нам всем задачу. И выбор, соответственно.
– Ну-ну.
Я слушала мужскую перепалку, разглядывала собравшихся мужчин, и пугала себя тем, что мой мозг с трудом улавливает информацию. Их слова, их взгляды на меня, и друг на друга. Я растерялась, и не знала, как реагировать. Кстати, моей реакции никто и не ждал. Я пришла, я села за стол, и всех устраивало, что я молчу и мало что соображаю в происходящем. Ничего удивительного, что я начала смотреть на Дмитрия Алексеевича, в надежде, что он подаст мне какой-то знак, что говорить, как себя повести. Но Абакумов на меня не смотрел, он был занят, он с головой ушел в спор, отстаивал свои позиции.