Принцип карате

Корецкий Данил Аркадьевич

— Вы работаете? — почти выкрикнул Колпаков и, поймав напряженный взгляд Рогова, понял, что он читает по губам.

— Работаю. Ходячей отмычкой. Видал, как я этого хмыря открыл? Знаешь, почему я тогда проиграл? Негр уже был мой, но я не достал. Сказать почему? Потому что у них мафия, на негра знаешь какие ставки были? Вот и бросили банановую корку. И все дела. Теперь-то что — Стелла с парикмахером живет, миллионер завел молодого битка, здорового, крепкого. Стеллу я никогда пальцем не трогал, а до хозяина как-нибудь доберусь…

Колпаков

высвободил руку и остановился. Рогов этого не заметил, продолжал говорить, жестикулировал на ходу, когда он вскидывал руку, было заметно, что пиджак болтается на нем, как на вешалке. От прежнего Рогова ничего не осталось. Разве что удар. Не тот, конечно, что раньше, но все же…

Возле оставленных сеток с бутылками крутился застенчивый очкарик.

— Забирай. — Колпаков пнул свою сетку с бутылками ногой и сел в машину.

Человек в старомодных очках с извиняющейся улыбкой переложил бутылки себе в сумку, а сетку протянул в приоткрытое окно.

Не глядя на него. Колпаков дал газ.

Гришка жил в двухкомнатной, хитро обустроенной квартире. Одна комната, сразу напротив входной двери, напоминала аскетизмом келью буддийского монаха: голые стены с большими портретами мастеров карате, деревянный пол, покрытый циновкой, блок для растяжек, резина, складная макивара.

Здесь Гришка занимался сам, иногда тренировал в индивидуальном порядке одного-двух учеников. Но главное назначение спартанского жилища — поддерживать миф о незыблемой верности принципам Системы, подчинении ей всего жизненного уклада.

Это действовало: в «осведомленных» кругах считали, что Габаев вплотную приблизился к высшим тайнам бытия и скоро перейдет на качественно новую ступень в карате. Слухи старательно распространялись учениками. Габаев снисходительно улыбался, но их не опровергал.

Вход во вторую комнату был замаскирован под платяной шкаф. Там имелся мягкий диван, полированная стенка, шторы в тон обоям, бар, кресло и все необходимое, чтобы компенсировать недополученный в убогой обители послушника комфорт.

Габаев дома ходил в старом вылинявшем трико, черное расписное кимоно берег для торжественных случаев.

— Погоди, я сейчас.

Он прыгал перед макиварой, отрабатывал какую-то связку, а Колпаков прошел на кухню напиться.

Вода из крана шла теплой, он заглянул в холодильник. Там лежали грубые куски неоструганных досок и несколько кирпичей.

«Да что он, умом рехнулся!» — изумился Колпаков, вытаскивая отрезок доски.

Нет, Габаев знал, что делает. Предварительно он вымачивал предметы, вода проникала в поры, находила мелкие трещинки, а замерзая, распирала их, нарушая целостность материала.

Колпаков хватил доской о колено, она лопнула, на изломе поблескивал лед. Ай да Гришка! Ну и жук!

С обломками доски в руках Геннадий вернулся в комнату.

— Мошенничаешь?

Гришка ничуть не смутился.

— Глупости. Зачем

мне мошенничать? Ты же знаешь, что я разбиваю и потолще. Просто иногда подворачиваются платные демонстрации, а на них руки портить ни к чему.

— Это и есть мошенничество.

Обломки с грохотом полетели в угол.

— Никакого. В принципе я могу сокрушить предмет, зрители это знают, ждут и получают то, что хотят. В чем обман? В том, что я немного облегчил свою задачу?

— Странная логика. Все перевернуто с ног на голову!

— У каждого своя. Ты же не учить меня пришел. Что скажешь?

Колпаков молча стоял на пороге, переводя взгляд с портрета Брюса Ли на успокаивающего дыхание Гришку.

Родившееся под влиянием минуты решение прийти и спросить напрямую сейчас показалось глупым до беспомощности. Так же, как и надежда понять что-нибудь здесь, в хитроумной двуликой квартирке — месте предполагаемого преступления, отыскать какую-либо обвинительную улику или, напротив, — найти обеляющее, снимающее все подозрения доказательство. Ничего он здесь не найдет, а уж радостного, светлого, облегчающего душу — и подавно.

И сказать Гришке ему было нечего. Впрочем… Все равно что-то надо менять, и сейчас он понял, — с чего следует начать. Так пусть Габаев станет первым сенсеем, который это услышит.

— Скажу я тебе то, что решил закрыть абонементные группы. Точнее, прекратить оплату за занятия.

Колпаков ждал возмущения, гнева, удивления, наконец, но реакция оказалась совершенно неожиданной.

— Тоже мне новость. Все так сделают, пока волна не пройдет.

— Какая волна?

— Не прикидывайся. Серебренников разузнал про платные тренировки, подключил оперотряд, они много всякого раскрутили. Особенно про Кулакова и Котова. Так что сейчас только и остается лечь на дно и пережидать.

Габаев криво улыбнулся.

— Чего рот раскрыл? Испугался? Я уже успел к адвокату сбегать, проконсультировался. Если частное лицо за деньги дает уроки — математики, гидроботаники, карате, — претензии могут быть только материального характера. Налоги, взыскание необоснованного обогащения и тому подобное. Так что не бойся — в тюрьму не посадят!

Гришка улыбнулся и второй половиной рта.

— Да и до размеров дохода не докопаются. Мы же бухгалтерских книг не ведем. В случае чего заплатим по сотне-другой, и дело с концом!

Габаев радостно улыбался. Шкуре ничего не угрожало, деньги тоже останутся целы. Чего волноваться? Скандал, позор, осуждение окружающих — комариные укусы для слона. Такое же животное, как его бывший любимый ученик. Неужели он и Лена…

Очевидно, на лице Колпакова что-то отразилось — Гришка стер улыбку и заметно напрягся.

Нет, не сейчас. Но если действительно…

— Тогда поберегись, Григорий.

— Обязательно. Абонементные секции распускаю на каникулы и ложусь на дно. До меня не достанут!