Prison
Шрифт:
Воцарилось молчание. Они наверняка посчитают это очередной уловкой с моей стороны, но на этот раз это не так. Официально браки у Асов давно не заключаются. Если кому-то нужен был повод, чтобы закатить пирушку, то на празднике просто воспевалось то или иное событие. А все формальности, из разряда «живите долго и счастливо», давно канули в лету. Если кто-то решался заявить о серьезности своих чувств, то Асы шли сюда, к Древу. Говорить о вечности свой любви можно только друг другу, остальным совершенно не важно, какие между вами чувства и насколько они долговечны. И только у корней Иггдрасиля могли совершаться
— Наследник Асгарда, — проговорил Один, опустив взгляд в пол. Его все так же поддерживал Тор, который ошарашенно смотрел на меня. — Надеюсь, это не попытка сесть на трон самому. Ты уверен, что девица ждет от тебя дитя?
— Я чувствовал его. Я уверен в нем, в моем сыне — ответил я улыбнувшись. — Ты понимаешь, о чем я говорю.
— И ты позволил Тули сбежать, зная, что она носит твоего ребенка?! — воскликнул Тор. — Хорош отец! Тебе следовало сказать ей! Она бы ни за что не сбежала, зная о ребенке! Да и еще этот срок в неделю! Ты понимаешь, что если она просила считать себя погибшей, то и ее сын… Твой сын…
— Тули не мертва, — отрезал я. — Если бы это было так, то я бы узнал об этом. И не смей упрекать меня в молчании! Ты думаешь, я хотел рассказать ей! Я…
Мои слова прервал раскатистый звук рога стража. Хеймдалль трубит о вторжении. Неужели снова Танос и Читаури?!
В зал, прихрамывая, ворвался стражник с окровавленной головой под тяжелым шлемом.
— Всеотец! Двое обнаружены на Бивресте! — отчитался он. — Хеймдалль заметил их прибытие.
— Они вооружены? — спросил я.
— У меня нет такой информации, — тут же ответил стражник. — Они не похожи на нападающих. Известно только, что оба без сознания и возможно сильно пострадали.
Я быстрым шагом покинул зал Иггдрасиля, опережая идущих следом Одина и Тора. Еще никогда я не испытывал столько надежды, как сейчас…
POV Тули
Решение отправиться в свой мир пришло в голову спонтанно, но, как я успела уже убедиться на собственном опыте, именно такие решения, как правило, оказываются единственно верными. Я безошибочно перенеслась в ту келью, которая мне была нужна. Сейчас, после стольких событий, я больше не испытывала ноющего чувства на душе, при виде родных стен монастыря. Вообще, сложно описать те чувства, что копошились во мне, подобно рою змей. Абсолютная уверенность в своих действиях, переплетенная с откровенным страхом. На Земле в таких случаях говорят «глаза боятся, а руки делают».
Я сделала тихий неуверенный шаг. Голая нога тут же почувствовала теплый глиняный пол. И что за дурная привычка у меня появилась — ходить босиком?
— Кто здесь? — раздался до боли знакомый голос. Сейчас он, помимо теплых дружеских чувств вызывал еще больший страх, чем тот, с которым я явилась сюда. А что, если я все-таки была права?
— Хиланен, — тихо позвала я.
Человек, сидящий во мраке свечи, обернулся ко мне. Он сильно осунулся. Глаза выглядели уставшими, а русые волосы стали намного короче, чем при последней нашей встрече. Монах выглядел настороженным, не понятно, хорошо ли это для меня или плохо, но то, что он до сих пор никого не позвал и не попытался меня
— Тише! — Хиланен встал с кушетки и медленно подошел ко мне. Он встал напротив, глядя на меня сверху вниз, словно не веря, что это я стою перед ним. — Почему ты тогда не пришла ко мне, в мою келью?! Мне не пришлось бы сдавать тебя! — с упреком прошептал он и, неожиданно, обнял меня. Все-таки Нурава была права…
— К сожалению, в твою келью не ведут тоннели из подземелья! — раздосадовалась я.
— Прости меня, прости! Я не мог поступить по-другому! Тогда бы другие выдали себя! А они захватили души уже слишком многих! Прости, прошу! — он горячо шептал слова, обдавая шею сбитым дыханием.
— Я не держу на тебя зла, — ответила я, чуть отстранившись от его крепких объятий. — Вообще, если честно, то после того, что произошло, мне больше всего на свете хотелось забыть вас всех, а конкретно тебя вообще отправить к Проклятым… — я нервно хихикнула. — Но сейчас я не держу на тебя зла.
— Если бы они тебя пытали, то…
— Я не хочу знать, что бы вы сделали, — сама не знаю, почему я не дала ему рассказать. — Мне нужна твоя помощь.
— Я помогу! — Хиланен крепко сжимал в руках мои локти. Он был так взвинчен, так взволновал, что совсем не похоже на того спокойного и умиротворенного монаха, которым я его знала. — Тебе многие помогут! Просто слушай меня и не высовывайся отсюда. Я теперь в почете у парламента после того, как отдал тебя им!
— Рада, что это пошло на пользу, — я кисло усмехнулась.
— Тули, — прошептал Хиланен, словно пробуя мое имя на вкус, а затем снова заключил меня в объятия. Мне вдруг вспомнился тот ужасный реалистичный сон, когда монах вдруг превратился в судебного пристава…
— Это что, похлебка? — от мрачных мыслей, меня отвлекли стоящая на маленьком столике миска, от которой аппетитно поднимался пар, и лежащий рядом краешек хлеба. Я вырвалась из объятий брата.
— Да, кормят нас теперь не так, как раньше, но… — он с удивлением смотрел, как я нагло схватила его миску и начала жадно поедать содержимое. — Конечно, угощайся…
— Прости, брат, я так хочу есть, — мне стало стыдно перед ним. Хиланен присел рядом со мной и взял меня за свободную руку. Вторая бодро орудовала ложкой.
— Все в порядке, Тули, ешь, я не голоден, — он улыбнулся, показав ямочки на щеках. Я с благодарностью посмотрела на него и улыбнулась в ответ. Но Хиланен вдруг положил свою ладонь мне на затылок и, приблизившись, потянулся, чтобы поцеловать меня… Мне пришлось отстраниться.
— Хиланен, нет. Я… — я опустила голову, не в силах видеть его расстроенные глаза из-за моего отказа. Какие у него горячие руки…
— Ты моя невеста, ты помнишь? — с упреком сказал он.
— Не думаю, что обязательства имеют силу, я не могу больше зваться монахом…
— Это верно, — вздохнул он и отпустил мою руку. Он не может знать о нас с Локи. Или может? Я уже ни в чем не могу быть уверена.
— Мне, наверно, все-таки лучше уйти, — я привстала, но брат потянул меня за руку, и я снова опустилась на кушетку. Он долго смотрел на меня. Его голубые глаза были темны от противоречивости тех чувств, которые бушевали внутри него.