Притча

Фолкнер Уильям Катберт

Держа одной рукой невысокого яростного человека, он достал из кармана измятую бумагу. Арестованный тут же выхватил ее у сержанта.

– Врешь!
– крикнул он сержанту. И, прежде чем ему успели помешать, он разорвал назначение в клочки и швырнул их в лицо старому генералу.

– Врешь!
– крикнул он и ему. Клочки бумаги вились, будто конфетти, или невесомые снежинки, или пушинки возле золоченой фуражки и спокойного, безразличного, непроницаемого лица видевшего все и не верящего ни во что человека.

– Врешь!
– снова крикнул он.
– Меня зовут не Пьер Бук. Я Петр...
– и что-то прибавил на резком, почти музыкальном средневосточном языке с таким

обилием согласных, что слова были почти неразборчивы. Потом повернулся к капралу, торопливо опустился на колени, схватил его руку и что-то сказал ему на том же непонятном языке, капрал ответил ему на нем же, однако этот человек крепко держал руку капрала и не поднимался с колен, капрал снова заговорил на том же языке, словно повторяя сказанное с другим дополнением, может быть, именем, потом обратился к нему в третий раз с третьим небольшим изменением звуков, и тут этот человек поднялся и застыл навытяжку перед капралом, капрал снова что-то сказал, и этот человек повернулся, четко сделав строевые пол-оборота, четверо охранников торопливо бросились к нему, но капрал сказал им по-французски:

– Не нужно трогать его. Только отоприте калитку.

Однако старый генерал не шевельнулся, он замер под черным плащом, сдержанный, спокойный, даже не задумчивый - просто непроницаемый, и произнес безо всякой интонации:

– "Прости меня, я не ведал, что творю". А ты сказал: "Будь человеком", но это его не тронуло. Затем ты сказал: "Будь зеттлани", и это тоже не подействовало. Тогда ты сказал: "Будь солдатом", и он стал солдатом.

Он повернулся, снова влез в автомобиль и замер под широким мягким плащом в углу сиденья; сержант торопливо подошел к капралу и снова встал за его плечом; теперь старый генерал заговорил на том же резком языке без гласных:

– И он стал солдатом. Нет, снова стал солдатом. Доброй ночи, мое дитя.

– Прощай, отец, - ответил капрал.

– Не прощай, - сказал старый генерал.
– Я тоже крепок; я тоже не легко сдаюсь. Не забывай, чья кровь в тебе бросила мне вызов.
– Потом сказал по-французски водителю:

– Поехали домой.

Автомобиль уехал. Капрал с сержантом повернулись, сержант опять находился за плечом капрала, но не касался его, они вошли в железную калитку, ее распахнул перед ними один из часовых, потом снова затворил и запер. Капрал машинально направился в коридор, ведущий к камере, но сержант остановил его и повернул в низкий тесный проход, по которому, пригнувшись, мог пройти лишь один человек, - односторонний потайной ход, ведущий словно бы в самые недра тюрьмы; сержант отомкнул тяжелую дверь и снова запер ее за капралом, теперь это была настоящая, залитая резким светом камера чуть побольше чулана, в ней находились длинные деревянные нары вместо коек, жестяное ведро вместо туалета и двое заключенных. У одного было самодовольное лицо, дерзкое и насмешливое, жуликоватое и добродушное, с тонкими усиками; на нем был даже грязный берет и повязанный вокруг шеи платок, в уголке рта прилипла мокрая сигарета, он сидел, прислонясь спиной к стене своей узкой монмартрской аллеи, сунув руки в карманы и закинув ногу на ногу, другой, пониже, стоял возле него со спокойной и терпеливой верностью слепой собаки - приземистый, похожий на гориллу человек с маленькой обезьяньей головой, одутловатым лицом и слюнявыми губами, его огромные пустые и неподвижные руки свисали почти до колен.

– Добро пожаловать, - сказал первый.
– И тебя, стало быть, тоже? Зови меня Кролик; в префектуре кто угодно подтвердит, что это моя кличка.

Не вынимая рук из карманов, он указал локтем на стоящего рядом.

– А это Кастет -

для краткости Конь. Мы отправляемся в город, а, Конь?

Второй издал какой-то неразборчивый звук.

– Слышишь?
– сказал первый.
– Он может выговорить "Париж" не хуже любого. Скажи-ка еще раз, куда мы отправимся завтра?

Второй издал глухой плаксивый звук. Это было правдой; теперь капрал разобрал сказанное.

– А почему он в военной форме?
– спросил капрал.

– Эти сучьи дети напугали его, - сказал первый.
– Я говорю не о немцах. Как ты думаешь, они удовольствуются, расстреляв одного человека из всего полка?

– Не знаю, - сказал капрал.
– Он что, всегда был таким?

– Сигареты есть?
– спросил первый.
– У меня кончились. Капрал протянул ему пачку. Тот выплюнул окурок, даже не повернув головы, и достал из пачки сигарету.

– Спасибо.

Капрал вынул зажигалку.

– Спасибо, - сказал тот.

Он взял зажигалку, щелкнул ею и, уже - или еще - говоря, зажег подпрыгивающую сигарету, потом сложил руки на груди и обхватил пальцами локти.

– О чем ты спрашивал? Всегда ли он был таким? Не-е. Умом не блистал, но был в порядке, пока...

– Что?
– Капрал глядел на него, протянув руку.

– Зажигалку.

– Прошу прощенья?

– Мою зажигалку, - сказал капрал.

Их взгляды встретились. Кролик чуть шевельнул руками и показал капралу пустые ладони.

Капрал смотрел на него, не убирая руки.

– Черт возьми, - сказал Кролик.
– Не разбивай мне сердце. Не говори, будто ты видел, что я сделал с ней. Если видел, то они правы; просто они ждали на день дольше, чем нужно.

Он сделал еще одно быстрое движение рукой; когда он разжал ее, в ней была зажигалка. Капрал взял ее.

– Чудно ведь, а?
– сказал Кролик.
– Оказывается, человек представляет собой не сумму своих пороков - просто привычек. Смотри, после завтрашнего утра всем нам она уже не понадобится, а у кого она будет до тех пор неважно. И, однако же, нужно получить ее назад, потому что ты привык, что она твоя, а мне нужно попытаться присвоить ее, так как это одна из моих естественных привычек. Видно, из-за них и затевается назавтра вся эта кутерьма - они выведут на плац целый гарнизон лишь затем, чтобы избавить трех паршивых ублюдков от скверной привычки дышать. А, Конь?
– окликнул он второго.

– Париж, - хрипло произнес тот.

– Вот-вот, - сказал Кролик.
– От этого и хотят избавить нас завтра: от скверной привычки не попадать в Париж после четырехлетних стараний. Ничего, теперь попадем; вот и капрал отправится с нами присмотреть, чтобы все было в порядке.

– Что он натворил?
– спросил капрал.

– Не церемонься, - сказал Кролик.
– Не он, а мы. Убийство. Эта старая дама сама была виновата; ей нужно было только сказать, где спрятаны деньги, а потом помалкивать. А она вместо этого лежала в постели и орала как резаная, пришлось ее придушить, иначе было бы не на что добираться до Парижа...

– Париж, - сказал второй плачущим голосом.

– Только этого мы и хотели, - сказал Кролик.
– Только эта цель и была у нас: добраться до Парижа. Однако люди вечно посылали его не туда, указывали неверную дорогу, травили собаками, от полицейских он только и слышал: "Ступай, ступай", - знаешь, как это бывает. И когда мы столкнулись - в Клермон-Ферране, в 1914-м, - он уже и не помнил, сколько бродил, потому что мы не знали ..сколько ему лет. Знали только, что долго, начал он еще в детстве... Ты знал, что тебе нужно в Париж, еще не зная, что тебе понадобится женщина, а, Конь?