Притча

Фолкнер Уильям Катберт

– Тебе она ни к чему.

– Да, - ответил капрал.
– Незачем ее портить.

Старшина сорвал ее с мундира, не злобно, лишь быстро, уже идя дальше.

– Я знаю, кому отдать ее.
– сказал он, подходя к третьему; тот стоял, чуть распустив слюни, не встревоженный, даже не взволнованный, просто робкий, растерянный, словно обратился к незнакомцу по срочному делу, а незнакомец на время забыл либо о деле, либо о нем:

– Париж.

– Ага, - сказал старшина и отошел.

Теперь трое привязанных видели только спины двадцати человек, стоящих перед ними, однако им был слышен голос старшины, когда он, снова поставив весь плац по стойке "смирно", достал откуда-то из-под мундира старый футляр с очками и сложенную

бумагу, развернул ее, надел очки и, держа бумагу обеими руками на легком утреннем ветерке, стал читать: голос его, говорящий о конце человека с мертвенным, высокопарным судейским многословием, претендующим на изящество и величественность, звучал в солнечной, пронизанной пением жаворонков пустоте отчетливо, тонко и как-то жалко.

– По решению председателя суда, - вымученно протянул старшина, свернул бумагу, снял очки, положил в футляр и спрятал его; раздалась команда, двадцать человек повернулись кругом, лицом к трем столбам; Кролик, схваченный веревкой, подался вперед, стараясь увидеть за капралом третьего.

– Послушай...
– взволнованно сказал он капралу.

– Заряжай!

– Париж...
– хрипло, плаксиво и настойчиво произнес третий.

– Скажи ему что-нибудь, - сказал Кролик.
– Скорей.

– Целься!

– Париж...
– снова произнес третий.

– Не бойся, - сказал ему капрал.
– Мы подождем. Мы не уйдем без тебя.

Столб капрала, видимо, был треснутым или же гнилым, поэтому, когда залп начисто срезал веревки, которыми были привязаны Кролик и третий и тела их сползли к подножию столбов, тело капрала со столбом и веревками рухнуло как одно неделимое целое на край заполненной мусором канавы; когда старшина с пистолетом, еще дымящимся в руке, отошел от Кролика к капралу, то обнаружил, что столб при падении вдавился вместе с телом в спутанный моток старой колючей проволоки, нить ее обвилась вокруг верхушки столба и головы человека, словно связав их для погребения. Проволока была изъедена ржавчиной и никак не отклонила бы пулю, новый же старшина старательно отодвинул ее ногой, прежде чем приставить дуло пистолета к уху.

Как только плац опустел (даже раньше, конец колонны сенегальцев еще не успел скрыться за бараками), появилась рабочая команда с ручной тележкой, там лежали инструменты и свернутый брезент. Командующий солдатами капрал вынул оттуда кусачки и подошел к старшине, который уже отделил тело капрала от сломанного столба.

– Возьмите, - сказал он старшине, протягивая кусачки.
– Неужели вы собираетесь расходовать саван на одного?

– Вытащите столбы, - сказал старшина.
– Оставьте мне саван и двух человек.

– Ладно; - ответил капрал и ушел.

Старшина отхватил кусок ржавой проволоки длиной около шести футов. Когда он поднялся, двое солдат со свернутым брезентом стояли у него за спиной, дожидаясь распоряжений.

– Расстелите, - сказал он, указывая на брезент.

Они повиновались.

– Положите туда его.

Они подняли тело.
– державший за голову старался не испачкаться кровью, - и положили на брезент.

– Пошевеливайтесь, - сказал старшина.
– Заверните его. Потом положите на тележку.
– И стал наблюдать за ними, капрал из рабочей команды неожиданно отвернулся, а остальные неожиданно принялись выдергивать столбы из земли. Старшина не произносил ни слова. Он жестом приказал своим солдатам взять тележку за ручки, потом зашел сзади, повернул ее в нужном направлении и стал толкать вперед, груженая тележка покатилась наискось через плац, к тому месту, где проволочное ограждение подходило под прямым углом к старой фабричной стене. Он (старшина) не оглядывался, оба солдата, держась за ручки, почти бежали, чтобы тележка не наехала на них, к углу, где им предстояло увидеть по ту сторону ограждения двухколесную крестьянскую повозку с грузной крестьянской лошадью в оглоблях, а возле нее двух женщин и трех мужчин;

старшина остановил тележку так же, как тронул с места, остановился сам и, держась за углы, втолкнул тележку в угол ограды, потом отошел и встал у проволоки - мужчина уже за пятьдесят, выглядящий теперь почти стариком, и более высокая женщина со смуглым, сильным и по-мужски красивым лицом подошла к проволоке с другой стороны. Вторая, пониже, пополнее, помягче, не шевельнулась. Но она смотрела на обоих у проволоки и прислушивалась, ее лицо казалось совершенно пустым, но в нем было нечто брезжущее и спокойно-обещающее, как в чистой, но еще не зажженной лампе на кухонном столе.

– Где находится ферма вашего мужа?
– спросил старшина.

– Я вам говорила, - ответила женщина.

– Скажите еще.

– За Шалоном, - сказала женщина.

– Далеко за Шалоном?
– спросил старшина.
– Ладно. Далеко от Вердена?

– Возле Вьенн-ла-Пуссель, - сказала женщина.
– За Сен-Мишелем.

– Сен-Мишель, - сказал старшина.
– Это армейская зона. Более того. Зона военных действий. С одной стороны немцы, с другой американцы. Американцы.

– Американские солдаты страшнее других?
– спросила женщина, - Потому что они новички на войне? Да?

– Нет, сестра, - сказала другая.
– Не потому. Дело в том, что они здесь недавно. Им это будет легче.

Ни тот, ни другая не обратили на нее внимания. Они глядели друг на друга через проволоку. Потом женщина сказала:

– Война окончена.

– А...
– сказал старшина. Женщина не шевельнулась.

– Что еще может означать эта казнь? Что еще объясняет ее? Оправдывает? Нет, даже не оправдывает - взывает о сочувствии, жалости, отчаянии?
– Она глядела на старшину холодно, спокойно, сдержанно.
– Взывает об оправдании?

– Ну вот еще, - сказал старшина.
– Я спрашивал вас? Спрашивал хоть кто-нибудь?

Он сделал за спиной знак кусачками. Один из солдат выпустил ручку тележки, подошел и взял их.

– Разрежь нижнюю нитку, - приказал старшина.

– Разрезать?
– переспросил солдат.

– Да, болван из болванов!

Солдат стал нагибаться, но старшина выхватил у него кусачки и нагнулся сам; упругая нижняя нитка срезалась с тонким, почти мелодичным звуком и свернулась.

– Снимайте его с тележки, - приказал старшина.
– Живо. Теперь солдаты поняли. Они сняли длинный брезентовый сверток и опустили на землю, трое мужчин встали наготове, чтобы протянуть, - протащить его через дыру в ограждении, потом поднять и погрузить на повозку.

– Подождите, - сказал старшина. Женщина замерла. Старшина сунул руку под мундир, вытащил сложенную бумагу и протянул ей за проволоку. Она развернула ее и поглядела безо всякого выражения.

– Да, - сказала она.
– Война должна быть окончена, потому что вы получили грамоту за казнь. Что я буду делать с ней? Вставлю в рамку и повешу в гостиной?

Старшина протянул руку за проволоку и выхватил у нее бумагу, другой рукой нащупал потертый футляр с очками, потом, держа бумагу развернутой, он обеими руками надел очки, взглянул на нее, сунул резким движением в боковой карман, достал из-под мундира другую и протянул за проволоку, резко встряхнув, чтобы она развернулась, прежде чем женщина успеет коснуться ее, и произнес гневным, сдавленным голосом:

– Скажите еще, что вам не нужна и эта. Взгляните на подпись.

Женщина взглянула. Она никогда не видела его, этого тонкого, изящного, легкого, неразборчивого росчерка, видеть его доводилось немногим, но любой человек в этой половине Европы, имеющий право требовать чьей-либо подписи, узнал бы его сразу же.

– Значит, и ему известно, где находится ферма, принадлежащая мужу сводной сестры его сына.

– Само собой, - сказал старшина.
– За Сен-Мишелем. Если где-то по пути вам попадутся золотые ворота в жемчуге, с этой бумагой вы пройдете через них. И еще вот.