Притчи
Шрифт:
Именно тогда, когда куры прекратили нестись, миссис Толд, чей муж был владельцем фермы, приказала птичнице относиться к зерну с большим тщанием, ибо оно, по ее словам, этой зимой подорожает. И чтобы угодить хозяйке, та стала выносить из амбара только сорное зерно, не трогая отборного зерна, чтобы хозяева похвалили ее за заботу и бережливость. Она осторожно вносила в птичник тощие зернышки и разбрасывала их по траве, и так далеко разбросанными оказывались эти крошечные семечки, что слепой курице, сколько бы она ни рылась в земле, не удавалось найти ни одного.
Но однажды по счастливой случайности, тщетно пытаясь раздобыть еду, она вспомнила о небольшой дырке в пасторской изгороди, в которую лазила до того, как ослепла, чтобы попасть на огород с капустой,
Но, увы! — как одно бедствие часто ведет к другому, насмешка громоздится на насмешку, а неприятность на неприятность, так и сейчас, пролезши в дыру, она застала в огороде пасторского садовника, который считал всю домашнюю птицу отродьем Сатаны, — садовник выдергивал из земли кочаны капусты и готовил почву для картофеля.
Над курицей, казалось, нависла беда, ибо, едва она пролезла в дыру, чая оказаться в Раю, как садовник запустил в нее лопатой, вынудив нырнуть обратно с горестным кудахтаньем.
Всю следующую неделю она была принуждена вести очень скудное существование: ее гоняла птичница, стоило ей приблизиться, и клевали другие куры, которые, выклевав ей глаза, хотели естественным образом пожрать и ее саму.
Будучи обречена, как ей казалось, на грустный и затяжной конец и основательно упав духом, она вовремя вспомнила о силе молитвы, и не успела она промолвить «Богородице, дево, радуйся!», как ей пришла в голову мысль, которая заставила ее высказаться так:
— Какая же я глупая! — воскликнула она, выскакивая из канавы, где она лежала, и встряхивая перьями. — Какая я дура, что лежу здесь и помираю с голоду, только потому, что этот ужасный садовник выгнал меня из пасторского огорода! Мистер Стайлз (а так звали садовника) сейчас, наверное, уже вскопал весь огород, а у него в привычке, крепко потрудившись, восстанавливать силы в сарае для инструментов, ибо, когда у меня еще было зрение, я однажды заглянула туда и увидела, как мистер Стайлз поднимает к губам бутылку, делает большой глоток и затем зажигает трубку. Черт меня побери за такую забывчивость! Я еще более неотесанна, чем я думала. Мне стоит только пролезть в дыру в изгороди и ступить на свежевскопанную землю, как я найду там вдоволь червей.
Едва произнеся эти слова, курица с громким кудахтаньем проворно пролезла в дыру и обнаружила, что стоит на мягкой, темной, только что вскопанной почве.
Но радости бедной курицы вскоре суждено было обратиться слезами, ибо хоть она и помнила, что лопата садовника выворачивает на поверхность червей, она позабыла о своей слепоте, и пускай червей было обилие — а их здесь в самом деле был много, — сколько она ни копала, все не могла напасть ни на одного. Один раз, усердно копая — хотя и без успеха, — она перешла на новый участок и как раз наступила на мягкое тело червя, которого заглотала бы в один миг, не сумей червь ускользнуть в свою норку.
Курица прилагала неоднократные усилия обнаружить его укрытие; она в сердцах рыла когтями землю и засовывала в почву клюв, пытаясь его найти, но безрезультатно, ибо слепота мешала ей узнать, куда червь скрылся. Наконец, чувствуя, что дело бесполезное, и червь сумел от нее удрать, она остановилась, взъерошила перья и принялась искать клювом под крыльями в надежде обнаружить блоху.
Успокоившись таким образом и полагая, что червь ее слышит, она обратилась к нему.
— По какому-такому закону или указу, — вскричала она, — ты избегаешь меня, когда черви назначены Творцом птицам в пищу? Посему твой прямой долг — отдать свое тело мне, чтобы поддержать мою плоть в жизненном состоянии, для чего я и предназначена. Я происхожу из честной семьи. Мои хозяева регулярно ходят на мессу и в положенное время исповедуются священнику в своих грехах — самый главный из которых — некоторая мелочность в части кормления своей птицы. Они отдают десятую часть дохода бедным в качестве жалованья, дабы уберечь тех от греха праздности. Мой хозяин неповинен в том, что мне выклевали глаза. И Господь поставил тебя близко ко мне, слепой, чтобы
— Боюсь, я не могу принять вашу аргументацию, — отвечал червь, немного высовываясь из норки, чтобы иметь возможность беседовать, но будучи готов мгновенно юркнуть обратно, — ибо хоть я и червь, но у меня столько же прав жить, сколько у вас. Ведь вместо того, чтобы уничтожить меня, вам следует быть моим другом, ибо я, как и вы, лишен глаз. Не являетесь вы и моим естественным врагом, ибо все живые существа имеют естественных врагов, созданных для того, чтобы смирять их вероломство и гордыню. Вы не крот, чтобы следовать за мною под землей, так почему вы ищете уничтожить меня? Когда вы говорите о высших существах, поедающих низших, я не понимаю вас. Об этом ничего не сказано в той святой книге, из которой я почерпнул свою веру. Я не вижу, как вы сможете доказать истинность своих слов. Человек, убивающий быка, делает это только затем, что из них он — более жадное и более жестокое существо. И если Бог пожирает всех людей — то есть принимает тленное в Свое нетленное тело — это означает лишь, что Бог способен переваривать весьма нездоровое мясо. Все великие религии мира учат, что все создания — не только высшие или низшие, а все — могут найти, если захотят, истинный путь, тот путь, который является тайной дорогой к вечному блаженству. Все существа наделены равным правом жить, и у всех есть равное право на спасение после жизни.
— Как осмеливается червяк, — вскричала курица в ярости, — говорить о спасении? Кусок грязи, ползущий в темноте на брюхе, который никогда не имел чести вести свой род от благородной испанской фамилии. Давай выползай наверх, я ни секунды больше не стану слушать твоей развратной болтовни! Подберись поближе, как тебе полагается, и стань моим обедом.
— Смею уверить, — отвечал червь самым вежливым тоном, тогда как курицын становился все больше сердитым, — что мои прародители старше и благороднее, чем ваш пернатый народ из Испании. В самом начале, когда липкий ил затвердел и стал землей, черви уже существовали. Но наша беседа привела нас к ничтожному бахвальству, ибо истинная религия была лучшим предметом для беседы, чем это самовосхваление, которое подобает скорее мужикам. Оба мы, полагаю, добрые христиане…
— Что? Червь — христианин? — закудахтала курица.
— А почему бы и нет? — ответил земляной червь. — Ведь, насколько мне известно, ни одно живое существо не ведет себя настолько по-христиански, как мы, черви. Нас часто находят в обителях мертвецов, ибо хорошо известно, что в некоторых почвах мы прорываем ходы на глубину от шести до восьми футов. Мы добираемся до могил по прямому указанию Бога и даже вступаем в ад, чтобы унять гордыню царей, которые не чувствуют свою смертность, пока не обнаружит, что мы их сестры и братья. Мы непритязательны и рады этому, ибо смерть для нас ничто. Мы не страшимся конца, как другие, ибо мы уже во прахе.
— От кого ты набрался этой чуши? — осведомилась курица.
— От Того, кто может научить всему, если захотеть, — от Бога, — ответил червь.
— Скажите пожалуйста! — закудахтала курица. — Тебе слово «Бог» кажется красным словцом, поскольку ты частенько его используешь, хотя, верно, ни разу не был в церкви, это уж наверняка.
— Я жил на кладбище, — тихо ответил червь, — и знаю конец человека, которого ты зовешь хозяином. Ведь его гордая надменность — верх глупости, и отчего люди считают, что они — венец мироздания?