Притворство
Шрифт:
Ее уборная была маленькой и холодной. Она, дрожа, надела шерстяной халат и стала открывать сваленные на столе телеграммы. Все слали ей свои добрые пожелания: Кора и Эдмунд, Марти и Пегти, дядя Харви и даже Смизи! Смизи! У Энн дрогнула рука, и она положила телеграмму на стол.
Маленькая экономка, должно быть, услышала от Пола, что она выступает сегодня в его пьесе, но сам он не прислал ни слова.
Решительным жестом завязала она волосы шарфом и взяла в руки гримировальный карандаш. Все время, пока она гримировалась, за дверью слышался усиливающийся
— Ни одного пустого места, — прошептал он. — И все крупные критики тоже здесь. Это, наверное, работа твоего отца.
— Я боюсь.
— Я тоже, — прошипел он. — Иди и убей их, Энн. Я на тебя надеюсь.
— Я не смогу.., я сейчас упаду в обморок.
— Не глупи. Это просто нервы.
Пол качнулся у нее под ногами, и она пошатнулась. Бектор положил ей руку на плечи.
— Возьми себя в руки. Ты не можешь сейчас упасть в обморок! Твоя реплика.
— Нет, нет, — бормотала она. — Я не могу!
— Ты должна.
Он убрал свою руку и толкнул ее на сцену. В какое-то мгновение панического страха Энн глянула через ярко освещенную сцену в черноту зрительного зала. Память отказала полностью: она не помнила, кем она должна быть и что должна говорить. Она не помнила себя. Ее не было.
— “Машина гестапо остановилась…” — прошипел из-за кулис Арнольд Бектор.
Энн подняла голову: “Машина гестапо остановилась перед домом, отец…” Слова отчетливо прозвучали на весь театр, и зал, откинувшись в креслах, стал смотреть и слушать.
Когда опустился занавес после первого акта, Энн поспешила в свою уборную и заперлась там. В этот момент она хотела быть одна, чтобы вчувствоваться в настроение сцены суда. Ей повезло: она играла в пьесе, которую многие считали шедевром Пола, но только когда она произнесла текст роли перед живой аудиторией, она ощутила всю магию слов и чувств, в них выражавшихся. Какое значение имело то, что в жизни он капризен, жесток и несправедлив? Человека, который смог написать такую пьесу, можно было судить только по его законам.
Высокий безличный голос за дверью напомнил ей, что антракт закончился. Она встала, вытерла со лба испарину и уверенно пошла к сцене. Бектор снова стоял за кулисами, но на этот раз она с ним не заговорила и вообще почти не осознала, что он здесь. Для нее существовала лишь одна реальность: сцена, превращенная в камеру тюрьмы. Она подошла к жесткой скамье и вытянулась на ней, как раз когда пошел занавес. Никто не двинулся, никто не кашлянул, когда сцена дошла до своего трагического финала.
Это был триумф Энн. Когда стихли ее последние слова и она опустилась на землю, наступила долгая тишина, величайший знак признания актера. Затем весь зал встал, как один, и буря аплодисментов потрясла здание. Снова и снова подымался занавес, шквал за шквалом проносились овации, пока наконец только исполнение гимна смогло их прекратить и позволить актерам
В своей уборной Энн не могла пошевелиться из-за набившегося народа. Все пришли за кулисы поздравить ее. Все, за исключением человека, который значил больше всех. К ней подошел отец и со слезами на глазах поцеловал.
— Лучший спектакль в моей жизни, — сказал он охрипшим голосом. — Я ждал этого с момента твоего рождения.
Стараясь не заплакать, Энн повернулась к матери.
— Теперь тебе надо справляться не с одним, а с двумя актерами в одном доме.
— Я помогу твоей матери справиться с этим. Это был Десмонд, его бледное лицо раскраснелось от волнения; он наклонился и поцеловал ее в щеку:
— Энн, ты была потрясающа. Я всегда верил, что в тебе это есть.
— Я знаю, что ты верил.
Она улыбнулась ему, но больше ничего не успела сказать: Десмонда оттеснила публика. Пробравшись к туалетному столику, она начала кремом снимать грим и, не обращая внимания на шум голосов за спиной, напудрилась и причесалась. Она все еще была в серой тюремной одежде последнего действия, которая подчеркивала ее бледность и худобу Она наклонилась вперед и вдруг встретилась в зеркале с взглядом Пола. Он стоял прямо за ней, и лицо его было почти таким же бледным, как у нее. Медленно она обернулась и посмотрела на него.
— Поздравляю, — тихо произнес он. — Я полагаю, что мне не нужно говорить тебе, как хорошо ты сыграла.
Слишком усталая, чтобы притворяться, Энн сказала правду:
— Я предпочитаю, чтобы из всех людей, кто здесь был, это сказал мне ты.
У него на щеке около рта задергалась жилка, и словно ощутив это, он втянул и сжал рот.
— Пока я не видел тебя в роли Герды, я всегда думал о ней, как о фанатичке, заслужившей свою смерть.
— А теперь?
— Когда ты упала, умирая, — медленно проговорил он, — мне хотелось быть там и поднять тебя на руки.
Энн задержала дыханье и первый раз посмотрела прямо ему в глаза. Они стояли так близко, что она увидела в них свое отражение.
— Актриса может сыграть только то, что есть в роли, — прошептала она. — Я играла твою пьесу. Он покачал головой:
— Многие женщины играли Герду до тебя, но только актриса, обладающая истинным пониманием и сочувствием, могла вдохнуть в нее жизнь.
Энн качнулась к нему:
— Если ты веришь в это, тогда ты должен понять, что это относится и к Мэри-Джейн. Ради Бога, Пол, очнись, пока не поздно!
Прежде чем он смог ответить, между ними втиснулась Сирина, ее заостренное личико было полно яда.
— Пол, эта уборная чересчур переполнена людьми. Пойдем, я не могу здесь дышать.
— Разве ты не собираешься поздравить Энн?
— Конечно. Ты была изумительна, дорогая. Я бы сама не сыграла лучше. Ты такая чудная актрисочка, что по сравнению с этим сыграть секретаршу Пола было для тебя детской забавой!
— Замолчи! — резко оборвал ее Пол. — Энн заслужила свой триумф. Я думаю, что мы достаточно взрослые люди, чтобы забыть прошлое.