Привязанность
Шрифт:
– Шарик, я давно хотела тебя спросить.
«Черт! – огрызнулся тот про себя. – Сейчас начнет разводить на чувства. Ну что за дурацкая женская привычка лезть в душу на голодный желудок?!»
– Ты никогда не хотел быть человеком?
– Хотел, конечно, хотел… только расхотел, после того как прочел «Собачье сердце».
– О чем книга? – лениво спросила Муха, всем своим видом демонстрируя равнодушие к литературе.
– О полном распаде иллюзий. После этой книги вижу один и тот же сон.
– И что там? – заинтересовалась Муха.
– Кот.
– Кот? – чихнула Муха.
– Ты не простыла? – сверкнули
– Нет, у меня на кошек аллергия.
– А кот не простой, говорящий, – убрал последнюю макаронину Шарик, облизнулся и положил морду рядом с миской.
– И с кем же он говорит? – еще раз чихнула Муха и виновато зажмурилась.
– Со своим хозяином.
– А-а, – понимающе завыла Муха, – это значит, что ты, как всякая собака, в поиске хозяина.
– Да, только у этого хозяина моя душа.
– Черт, как все запутано, дай подумать… Значит, в прошлой жизни ты был человеком, а в следующей будешь котом.
– Этого мне только не хватало.
– Да, нежности тебе всегда не хватало.
– Ну, по крайней мере будет повод жить долго, – не слушал ее Шарик. Он закрыл глаза и задремал.
«Какая из жизней сработает на этот раз? – думал про себя Шарик. – Если политика ушла в бизнес, старики требуют реставрации, средний класс обнищал, молодежь подсела на алкоголь, наркота изолирует их от подлинных переживаний души и тела. Артисты, художники, писатели – фуфел, культивирующие стёб и цинизм. При низком уровне жизни низок и уровень духа, хотя цинизм – это не плохо, в нем гораздо больше правдивого, чем в демократии, чем в либералах, ставших консерваторами, удерживая власть. Только хочется спросить у них: а что в консервах? – Тушеное мясо рабочей силы, из него можно приготовить любое блюдо, лишь бы хватило водки, люди будут бухать и пахать, на то они и созданы. Уважение – где оно? Хотя бы к себе самому, люди готовы отдаться за несколько сотен, за несколько макаронин, – посмотрел на пустую миску Шарик. – Фигурально, а некоторые даже на полном серьезе готовы. Что же сделало нас скотом, таких чувствительных и разумных? Что?»
Я сидел на двадцатом этаже, в офисе, левой рукой листая картинки в журналах своих конкурентов. Задница моя была встроена в кожаное кресло нашего издательства, правая рука была занята чашкой, голова делом, сердце – пустотой, я пил небольшими глотками кофе, который только что сварила моя секретарша. Неожиданно позвонил кот:
– Тут сосед зашел, просит присмотреть за его зверушками.
– Какими зверушками? – захлопнул я от такого поворота журнал. – Мне тебя с головой хватает. – Кофе вдруг стал горьким.
– Слушай, давай я ему трубку дам, он тебе объяснит все сам.
– Ладно, – обжег я язык кофе, и матерное слово, что болталось на его красном кончике, пробежало вниз по моему телу, словно электричество.
– Извините, не могли бы вы присмотреть за моими, ко мне девушка приезжает.
– А животные дикие?
– Нет, они очень смирные. Да и животными не поворачивается язык их назвать.
– В смысле? Что за восемь зверей? – мял я трубку.
– Восемь маленьких слов. Никаких хлопот, послушные и не ругательные. Раз в день погулять, раз в день покормить, не больше. Очень быстро растут, сами понимаете, какие могут быть предложения, в моей-то халупе, один кое-как помещаюсь.
– Вы хотели сделать ей
– Да, только из этих слов вряд ли его сконструируешь.
– А что за слова? – медленно падало во мне напряжение.
– «Как мне все надоело, хочется побыть в одиночестве». Всего восемь словечек.
– И из этих можно состряпать, при желании. Ну да ладно, ведите.
Трубку снова взял кот:
– Какие будут указания?
– Том, покажи, где им расположиться в квартире. Конец связи.
– Хорошо, – повесил он трубку.
Через мгновение Том наблюдал за шеренгой, которая двигалась стройно в мою квартиру, а сосед все давал консультации:
– Том, только имейте в виду, они путаются порой местами, меняя общий ход мысли. И вот еще что, «одиночество» – оно очень уж капризное, ему нужно особое отношение.
– Думаю, мы разберемся, – пересчитывал их хвостом кот, закрывая дверь.
Он отвел словам угол спальни, те расселись в самом углу ковра.
– Сидеть тихо, не бегать, не прыгать, хозяин придет, погуляет с вами, – лег он и задремал перед ними.
Три дня прошли бурно, я выходил на улицу с этим детсадом гулять, люди видели «как мне все надоело, хочется побыть в одиночестве» и не лезли в душу. Лишь однажды отказались пойти гулять «все» и «побыть». Я вышел с «как мне в одиночестве надоело, хочется». В этот день ко мне подошла незнакомая девушка, погладила милых зверюшек и меня заодно. Вечером я пригласил ее на свидание, а еще через неделю она переехала к нам с вещами, вся. Слова, как и обещал, забрал одинокий сосед. С девушкой у него, видимо, не заладилось, не обручилось. Позже я встречал бедолагу, что прогуливался с той же фразой: «Как мне все надоело, хочется побыть в одиночестве».
Отличная была сцена для прогулки по родному городу, в котором давно не был, но чего-то не хватало. Меня. Будто я смотрел на все из партера. Мне захотелось переснять ее еще раз с собою в кадре. Я вернулся к исходной.
Вспомнил, как прилетел вместе с птицами, которые кружились в небе над заграницей. От птиц в небе всегда веяло ностальгией и неожиданностями. Однажды сумма птиц сложилась в стаю и образовала на небе уравнение с одним неизвестным «Х».
«Куда вы летите?» – захотелось спросить мне их. «Не видишь? Куда мы можем лететь весной?»
«Пора», – решил я уравнение про себя. Стая снова перестроилась в «V», что для них и для меня означало «Возвращение. Домой».
И вот я уже снова шел по знакомым улицам. Мимо Кузнечного рынка, где продают ведрами семеренко и подснежники. Я понюхал цветы – не пахнут. Это был тот самый случай, когда пахло от одного вида. Кругом пахло весной. Весна! Как много в этом звуке бесперспективно отдалось. Круговорот настроений в природе жил по своему сценарию: осень – вянуть, зима – мерзнуть, весна – таять, лето – цвести.
…День был прекрасный, я чувствовал это носом, но никак не мог в это самое «сегодня» попасть. Будто тыкался в великую стену, за которой находился этот лучший день, в те узкие щели, которые пробил солнечный луч, пролезал только нос, только он мог что-то ощущать, остальное тело нет, как в том поверье: тело пройдет в дыру, если пройдет голова, а голова не хотела, не могла, скорее всего не хотела, она жила еще там, где-то, и там ей было хорошо, по крайней мере понятно и спокойно. А день был замечательный.