Привязанность
Шрифт:
Срочно нужен был проводник, а еще лучше проводница, которая смогла бы провести в этот день. Которая застелет постель, вовремя разбудит, сварит чай и найдет нужное слово, чтобы воодушевить пусть не на подвиг, хотя бы на поступок. А у тебя будет время ее слушать, то глядя в глаза, то на букву «V» ее вдохновляющего декольте, то на солнце лимона в чашке, объявляющего рассвет. В ожидании проводника перебивался полупроводниками, довольствовался без неслыханного удовольствия, будто солдат любви на довольствии, во время затяжного похода, обходился сухим пайком.
Нужен
Конечно, ты хочешь, чтобы он, в смысле я, позвонил ей, в смысле тебе, и сказал, что скучает и хочет тебя видеть, слышать, в общем – хочет. Что жизнь его без тебя бесцветна, бессмысленна, безнравственна. Он хочет быть искренним, но последнее вряд ли могло бы тебе понравиться. В общем, он позвонил другой.
Услышав звук, она открывала не глядя дверь, пускала его, она открывала не ему, а звонку. Как часто мы отвечаем не абоненту, а звонку, будто из уважения к телефону, он же звонит, как можно не ответить. Хуже некуда, когда отношения становятся условным рефлексом, будто входил не он, а звонок. Нас целуют, мы в ответ, нас обнимают, мы расправляем свои руки-крылья. Не то чтобы взлететь, так, не забывать, что они у нас есть. Объятия.
Когда-то чувства были крепче, их ночь охранял леопард, лежа на полу, слетевший в порыве страсти с плеч хозяйки, укротительницы леопардов. Она любила этот цвет, я нет, я любил ее. Любил. Куда все пропало пропадом? Теперь звонки все реже, все чаще своим ключом, сразу в дверь прошмыгнуть в недра, доставить какое-никакое удовольствие, сначала себе, потом ей, тут же сожрать его вдвоем и на бок, к себе, в свое одиночество. Одиночество – это не проблема, это состояние, оставшееся, когда растранжирены друзья и близкие.
– Берите, цветы свежие, – увидела мое замешательство хозяйка подснежников.
– А яблоки?
– Яблоки прошлогодние.
– Со свежими цветами, но с прошлогодними яблоками. Как вам такой мужчина?
– Возьмите только подснежники, только из лесу, – не сдавалась бабуся.
– Вижу, дарить некому.
– Как некому? Вон дама интересная у ларька стоит, скучает, – повела густыми бровями старушка… меня прямо к ней.
Если женщина счастлива – это читается по глазам, если нет – под глазами. Эта была где-то посередине, средних лет, среднего роста, до той самой минуты, пока к ней не подошел молодой человек и не обнял:
– Можно тебя поцеловать?
– А что, уже весна?
– Нет, но почти.
«Весна, как много в этом слове, а что слова – вода, вода, вода, вода. Не обещайте женщине весны, сначала уберите зиму», – забурлило половодье в моей голове.
И только один вопрос читался в ее глазах: «Чувствуешь ли ты то, что я чувствую?» Он ответил объятиями. На улице потеплело. Погода была целовальная.
– Вот, опоздал, меньше надо думать, больше делать, – засмеялась беззубым смехом старушка,
– То, что вам – лишь бы продать, не значит, что мне – лишь бы вручить, – со смехом огрызнулся я.
– Тогда бери яблочки, будешь кусать заместо локтей, – оседлала свою волну «Юмор-FM» бабуля. – Не обижайся. Семеренко – вот что тебе нужно. По лицу вижу.
– Такое же конопатое? Что еще видно?
– Приезжий?
– Да, то есть не совсем.
– Я так и подумала. Еще не акклиматизировался. Может, комната нужна? Недорого. У меня как раз студент съехал. В армию забрали.
– Спасибо, я подумаю.
– А что с цветами?
– Пока не до цветов, я же говорю, дарить некому.
– Ты повторяешься.
– Это вы повторяетесь.
– Ты, главное, дари, а женщина появится. И помни, женщины не любят повторы. Подарки – любят, повторы – нет.
– Некоторые могут и без подарков, – проводил я взглядом парочку, что удалялась обнявшись.
– Так он же местный.
– Ну да, а я что, не местный? – отмахнулся я от бабки и, резко развернувшись, двинулся в сторону площади, с ходу попав одной ногой в лужу. «Весна! И всем, как по команде, течь».
Я стряхивал воду с обуви и слышал, как улыбается старушка. Наконец решительно поднял голову, чтобы продолжить возвращение в город.
– Ты чего скулишь? – понюхал Шарик незнакомку. – «Из породистых, – сразу определил он, изучая ее ошейник со стразами. – Шерсть лоснится и блестит, как шелк, а запах какой? С ума сойти».
– Хозяин ударил. Да нет, не туда, по морде!
– Извини, привычка. За что? – обошел он незнакомку и преданно посмотрел ей в глаза.
– Мужчина подошел, дал конфету, погладил по голове, я взяла. Это его и выбесило, я имею в виду хозяина, – начала плакаться в шерстяную жилетку Шарика Муха.
– Какому мужчине понравится, если ты берешь у другого. Понятное дело – ревнует.
– А он был такой галантный! Я имею в виду того мужчину.
– Не плачь, тушь течет, – стал языком зализывать ее горе Шарик.
– Правда?
– Я уже слизнул.
– Спасибо.
– Вообще-то спорить я не люблю.
– Это хорошо.
– Но могу укусить. – Хочешь, я ему отомщу, цапну его за одно место.
– Вы такой смелый. Как вас зовут?
– Шарик. Можно сразу на «ты». А то от «вы» мне хочется выть.
– А меня Герда Шейх Брут.
– Надо бы записать, сразу не запомнить.
– Можно просто Герда. Я хочу убежать из дома куда глаза глядят, – задрала она свой носик вверх.
– Тогда бежим!
– Так просто?
– Да. Просто беги рядом.
– Как прекрасно почувствовать себя свободной: куда хочешь, туда бежишь, и с кем хочешь. Ты так быстро бежишь, Шарик! Ты, наверное, такой сильный!
– Так меня ноги кормят, – не смотрел под них Шарик, и только ветер поглаживал его внезапные уши, которые ловили каждый вдох и каждый выдох Герды, с приторной осторожностью, чтобы не загнать ее этим счастливым галопом.