Приют героев
Шрифт:
Юркая кривая игла – такой сшивают раны – суетится над озером. Кладет торопливые, грубые стежки. В тумане роятся призраки. Вдалеке, за башнями и Цитаделью, растет железная стена, увешана щитами с шипастыми умбонами. Окружает всю картину целиком.
«Если Аспид удовлетворит прошение, Чурихская долина войдет в состав Майората, приобретя экстерриториальность согласно „Пакту о нейтралитете“. Вы понимаете, к чему это приведет?»
«Понимаю. Пример Чуриха может оказаться заразителен. Идеалы – идеалами, а защита от вторжения – лакомый кусочек… Для этого даже разбойничий Куартаз нарядится в двуцветное трико. Я только не понимаю, зачем чурихским интриганам понадобился Пуп
«Не надо, барон. Все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.»
«Вломиться в Чурих силой? Спрячут все улики, и выставят Реттию агрессивной дурой с имперскими амбициями. Начнутся пасквили: вместо квеста в поход выступили казенные герои…»
«Его величество не даст согласия на вторжение. У нас нет никаких оснований…»
Стежки над озером похожи на большие знаки вопроса.
Безнадежные пограничные столбы, изогнутые от дряхлости.
«И еще, сударыня… В деле – Надзор Семерых. Это строго между нами. Мне кажется, вам следует знать.»
«Я догадывалась.»
«Почему?»
«Потому что встала с правой ноги, а возле отеля на заборе сидел пестрый удод. Пожалуй, такой вариант меня радует.»
«Радует?!»
«Я предпочитаю иметь профосов Надзора на своей стороне. А вы?»
SPATIUM IX
ПРОФОСЫ НАДЗОРА СЕМЕРЫХ
или
СИНОПСИС АРХИВОВ ТИХОГО ТРИБУНАЛА
Редкий чародей рисковал загородить дорогу профосу Надзора Семерых.
Дело не в силе: на каждую силу отыщется мощь. Дело не в мастерстве: на каждого доку отыщется умелец. Дело не в мане: на каждое озеро сыщется море. Дело в страхе, глухом, подспудном, иррациональном, как голос из-под земли, поющий колыбельную.
Если ты – лютнист, ответь: легко ли сыграть «Небесную Джилью», когда под пальцами умолкает то одна, то другая струна, ля превращается в ми, диез – в бемоль, а ты не знаешь, какая нота соврет, какая струна онемеет в середине следующего пассажа?
Если ты – столяр-краснодеревщик, скажи: легко ли сделать шкафчик для спальни герцогини Штроймейер, когда скобель вдруг делается туп, как матушка любезной супруги, струг теряет заточку, цикль выскальзывает из пальцев, словно намазан маслом, и неизвестно, какой резец, фасонный или гравировальный, откажет через минуту?
Если ты – солдат, признайся: легко ли добиться победы, когда за миг до выстрела теряется глазомер, на выпаде одолевает головокруженье, во время удара нападает чих, гулкий и неукротимый, а тебе невдомек, в какую секунду левое колено самовольно подломится?
В академической статье «Квашеные чары», опубликованной в «Реттийском Вестнике» под псевдонимом Эндрю Озиандер – так подписывался приват-демонолог Матиас Кручек, известный теоретик, высказывая особенно парадоксальные, не подтвержденные опытами гипотезы – была предпринята очередная попытка хотя бы частично рассмотреть механику превращения мага в блокатора. В качестве аналогий приводились как метаморфозы традиционные, алхимические – например, элементарная трансмутация «лунной стали» в золото, – так и спорные примеры квашенья, броженья и сходных процессов.
Большого резонанса статья не вызвала, если не считать тезиса о добровольности.
Многие волхвы со степенями подвергли сомнению уверенность автора статьи, что маг мутирует в блокатора исключительно на добровольной основе, и никаким принуждением это сделать невозможно. Скептики воспользовались сравнительным рядом Озиандера, с насмешкой заявив, что у капусты или репы никто не спрашивает, желают они кваситься или нет. Виноград также делается вином по принуждению, под
Над «кулинарами» посмеялись, тем дело и кончилось.
– Зря, – сказал, прочитав статью, венатор Фортунат Цвях, недавно обеленный от обвинений в заговоре. Что зря, к чему зря и по какому поводу, охотник на демонов объяснять не стал. Он знал, что автор «Квашеных чар», его друг детства Матиас Кручек, в последнее время зачастил на кафедру общей семантики. Еще Матиас к месту и не к месту щеголял новоизобретенным термином «антимана» – так приват-демонолог обозначал падение уровня личной маны ниже нулевого, что считалось принципиально невозможным.
Вы спросите: какая связь?
Вот поэтому Матиас Кручек – выдающийся теоретик с сотней патентов на открытия, а вы моргаете, открыв рот, ждете ответа, и напрасно.
Так или иначе, профосы Надзора Семерых вызывали в чародейной среде интерес – опасливый, нервный, болезненный. Блокаторы были блудными сыновьями – родными, своими, безвинно пострадавшими от своих. Волки шли в волкодавы. Неважно, приходилось ли добровольцам месяц каменеть в трансе, сидя в окружении капитула Надзора, впитывая боль, уходящую корнями в далекое прошлое, сплавляя ее с личной болью – или это сплетни, а процесс обращения шел совсем иначе. Важно другое: в результате сложнейших, загадочных метаморфоз мана внутри будущего блокатора терпела коренные изменения – если угодно, сбраживалась или сквашивалась! – превращаясь в качественно новый продукт. Виноград в вино? Вино в уксус?! Руда – в меч?!
Став блокатором, бывший маг терял накопленное годами мастерство.
Зажечь свечу взмахом руки? – нет. Изменить направление ветра? – никак. Наложить заклятье на замок, ключ или дверь? – ничуть. Провидеть судьбу, швырнуть молнию, обуздать инфернала?! – ни капельки.
«Все худшие инстинкты человека – ненависть, гнев, жестокость, жажда мести – облагораживаются и освящаются, если импульсом к ним служит „любовь к дальнему“. Они обращаются в свою собственную противоположность: гнев становится негодованием, жажда мести – стремлением восстановить поруганную справедливость, ненависть – нетерпением к злу, жестокость – суровостью принципов.»
Так писал Шимон Франке, крупнейший исследователь блокации, в трактате «Этика любви к дальнему».
Прав он или нет, судить не нам.
Со дня обращения блокатор видел тридцать шесть слоев реальности в образе трех дюжин струн гигантской арфы. И был способен изменить звучание любой струны, заставить звук умолкнуть или исказиться, сбить настройку, нажав на педаль или умело подкрутив леверс. Имеющий уши говорил с блокатором и не слышал; верней, слышал с искажениями. Имеющий глаза смотрел на блокатора и не видел; верней, страдал выборочной близорукостью или дальнозоркостью. Имеющий ману выплескивал ее на блокатора, преобразовав изящным заклинанием – и промахивался; верней, рисковал облиться с головы до ног, обнаружив, что вода сделалась кровью, кровь – кипящим оловом, а кипяток холодней ледышки за пазухой.